Буня и Шейндл-долговязая стоят у кухонной двери. Обе молча смотрят на Шейндл-важную и Янкла. Пенек от них — ни на шаг. Все выжидают, что сейчас произойдет.
Шейндл-важная сдерживает себя.
Она спрашивает у кучера Янкла:
— Почему же лошадь захромала именно сегодня?
Янкл не оглядывается и лениво отвечает:
— Об этом надо спросить не у меня, а у лошади…
Руки у Шейндл-важной опущены. Она сжимает кулаки. Ее губы вздрагивают. Она уходит к себе в комнату и никого не замечает. В комнате она быстро шагает взад и вперед и то и дело неистово звонит на кухню. Роль посредника между ней и кучером Янклом выполняет Шейндл-долговязая.
Ежеминутно она бегает во двор с поручениями Шейндл-важной:
— Янкл, она сказала: «Велите ему сию же минуту запрягать лошадей».
На это Янкл по-прежнему лениво отвечает:
— Так я и побегу. Не стану я калечить лошадь.
Возвращаясь в дом, Шейндл-долговязая обращается к кухарке Буне:
— Эти поручения я охотно уступила бы кому угодно…
Когда же она добегает до комнаты Шейндл-важной, дверь оказывается запертой изнутри.
Из комнаты слышится гневное ворчание, сердитые вздохи, а затем тихое приглушенное рыдание. Кажется, что за дверью кто-то впился зубами в собственное тело, в бессильной злобе терзает и рвет ногтями кожу на своем лице.
Так проходит с час. Уже надвигаются сумерки. На кухне вновь дребезжит звонок — это зовут Шейндл-долговязую. Она должна немедленно сбегать на местную почтовую станцию за лошадьми.
Когда Шейндл-важная садится в почтовую кибитку, во дворе уже темно. Шейндл-важная уезжает к себе домой. На этот раз вуаль у нее спущена очень низко, закрывает не только нос, но и рот, чтобы прохожие не видели ее заплаканного лица.
На кухне вновь тихо и уютно. В большой печи пылает огонь. Все успокоились. Это чувствуется даже в те минуты, когда собеседники молчат. Все невольно думают о Янкле. Он сумел выжить отсюда Шейндл-важную на длительный срок. До возвращения хозяев она, во всяком случае, носа сюда не сунет.
Все на кухне вновь живут тесно спаянной, единой семьей. Забывают даже, что Буня и Янкл все еще в ссоре и не говорят друг с другом.
Внезапно Янкл, сидевший все время молча в самом темном кухонном углу, произносит сонным голосом:
— Чего же мне бояться? Терять мне нечего!
От этих слов кухонный уют на мгновенье тускнеет. Всем ясно: все же Янкл побаивается… Чуть-чуть, да побаивается..
Если и впредь будет так продолжаться, Пенек захлебнется от радости.
Пусть за каждый пропущенный в хедере день его ждет неминуемая расправа. Это будет позже, когда родители приедут с курорта, когда Фолик и Блюма вернутся с лимана к осенним праздникам. Они будут по-прежнему любимчиками всей семьи, общими баловнями. Лишь Пенек, отверженный и нелюбимый с самого дня рождения, будет в грязном костюмчике ютиться на кухне среди служанок, не смея показаться в комнатах, когда там бывают гости.
Но это все будет позже, когда подойдут осенние праздники.
А пока… зачем загадывать, зачем думать о будущем?
Солнце медленно догорает. Надвигаются сумерки. По всему безграничному миру разлита великая радость.
Воздух полон ее ароматом. Даже в закатных красках чувствуется ее острый, пряный запах.
В доме целыми днями хозяйничают тульчинские мастера. Со дня на день они занимают все новые комнаты, никого туда не пускают, разве что одного только Пенека, и то лишь иногда, уступая его настойчивым просьбам. Кроватку Пенека перенесли в комнату рядом с кухней. Там же стоят кровати Буни и Шейндл-долговязой. Посреди комнаты между кроватями — стол, на нем старая скатерть. За этим столом все едят вместе: Янкл, Буня, Шейндл-долговязая и Пенек — словно одна семья. Пенек блаженствует: наконец-то в доме завели порядки, как у добрых людей, — едят в той же комнате, где спят. За этим же столом, между кроватями, обедают и тульчинские мастера. Им подают отдельно и раньше всех. Оказалось, они очень важничают: после обеда остаются за столом, ковыряют, как знатные люди, в зубах и ушах какими-то ножичками. Ножички эти они с достоинством вынимают из жилетных карманов, а беседуя о своей работе, пересыпают речь какими-то непонятными словами:
— Протянуть диагональ к перпендикуляру.
— Четыре трапеции вокруг квадрата… Ну, а дальше?
Здесь же на столе они раскладывают один из своих альбомов. В альбомах у них изображены раскрашенные полы и паркеты. Маляры делают какие-то вычисления на клочках бумаги.
Однажды Буня заводит разговор на кухне:
— Это они пыль в глаза пускают. Подумаешь, зачем маляру цифры подсчитывать?
Шейндл-долговязая с Буней не согласна:
— Это твои выдумки! Точь-в-точь как у сапожника Рахмиела.
Буня вспыхивает:
— При чем тут сапожник Рахмиел?
Шейндл-долговязая упорствует:
— Нет уж, простите! Я знаю, о чем говорю…
Сапожник Рахмиел, оказывается, недавно сказал музыканту Ошеру, играющему на еврейских свадьбах:
— Смычком водишь? Ну, води! Без смычка, пожалуй, скрипка играть не будет. А вот что ты пальцами по струнам скачешь — это уже лишнее: форсишь ты, брат!
