Пенека осенила мысль: набив карманы камнями, медленно и осторожно пробраться по обочине дороги, держась поближе к крестьянским плетням. Ну, а уж если придется воевать с собаками, — ничего не поделаешь — воевать так воевать! Стремление увидеть Иосла стало у Пенека непреодолимым. Дорога к винокуренному заводу, где живет Иосл, — дальняя, ходить по ней немного страшновато, а тут еще эти собаки…
Пенек беспокоится не столько за себя, сколько за Боруха: Пенек в обуви, а Борух бос. Ноги Боруха, сбитые, с потемневшей, потрескавшейся кожей, еще никогда не казались Пенеку такими обнаженными, как сейчас.
Пенек беспрерывно косится на собак, по спине у него пробегают мурашки от одной лишь мысли о том, как острые собачьи клыки схватят Боруха за ноги, окровавят их, вонзятся в мякоть до самой кости. Хорошо еще, что сам Борух этого не боится и не намерен вернуться домой. Для Пенека это было бы большим ударом. Пенек тверд в своих решениях: раз он взялся за дело, непременно доведет его до конца.
— Осторожней, — говорит он Боруху, — пусти меня вперед…
Но Борух босыми ногами упрямо идет первым. Он так мало сознает опасность, что не прочь и Пенеку подать совет на тот случай, если нападут собаки.
— Главное, — поучает он Пенека, — не бежать! Остановишься — опять дело дрянь! Собака на тебя бросается, а ты иди прямо ей навстречу.
Оказывается, Боруху уже приходилось бывать с отцом в деревнях, и в этих делах он сам собаку съел.
— Собака, — продолжает он, — потому и озорничает, что ты ее боишься. Заметит пес, что ты не из пугливых, — и тут же сам хвост подожмет.
Пенеку чудится что-то знакомое в последних словах Боруха. Он силится вспомнить. Ага!
Это было, когда Шейндл-важная уезжала в последний раз из большого «белого дома». Янкл не оробел, отказался заложить коляску, и Шейндл-важная с заплаканными глазами уехала в наемной почтовой кибитке. Тогда кто-то сказал;
— Поджала хвост…
Выходит, что с некоторыми людьми не мешает обращаться, как с собаками. Стоит запомнить: пригодится. И у Боруха, как и у Янкла, можно кое-чему научиться. Борух, оказывается, не только товарищ, но порой — учитель. Славный он, этот Борух! Вот он запрокинул голову к голубому небу и изрекает новое поучение:
— Иной увидит собаку и от одного страха обмарает штанишки.
При этом он подергивает плечом и шмыгает носом. Пенеку становится радостно на душе.
К тому же ребятам повезло: на дороге появилась телега. Собаки, яростно лая, напали на нее, окружили и побежали за ней вслед. Узкий въезд в околицу на минуту освободился от собак. Это было мальчикам на руку.
— Пойдем, — сказал Пенек, — быстрее!
Ребята вошли в деревню.
Быстро шагая и оборачиваясь на ходу, Пенек присматривается к крестьянским избам. Отсюда забавно смотреть на городские дома, что по ту сторону лужка. Отсюда они кажутся незнакомыми, домами чужого города. Пенек мысленно удивлен: гляди-ка, городок и деревушка — близкие соседи. Почему же деревенские с городскими так редко встречаются?
На этот раз Пенека торопит Борух:
— Пошли!
Пыльная дорога, разомлев от солнца, вьется между избами. Пахнет, как в тысяче других деревень, коровьим пометом и парным молоком. Острые, терпкие ароматы плывут над дворами и огородами, ударяют в нос, наполняют мальчиков новыми ощущениями. Пенек от них как в чаду. Некоторое время он даже не замечает, как быстро идет. В голове то вспыхивают, то гаснут поспешные мысли.
Многое в жизни Пенека непонятно. Взять хотя бы эту деревушку. Выглядит она так, как будто городка и в помине нет. То же самое с городком: точно возле него никогда и не было никакой деревушки. На ярмарке или в базарный день евреи из городка и украинцы из деревни встречаются, покупают друг у друга товары, торгуясь до седьмого пота, до хрипоты в горле. Потом они расходятся, чтобы на целую неделю забыть друг о друге. Когда у одних праздник, у других, как назло, будни. Вспыхнет в деревне пожар, в городке равнодушно скажут: «Далеко горит, до нас не дойдет». Загорится дом в городке, никто в деревне не шелохнется, деревенские смотрят и равнодушно зевают. В одном конце городка — церковь, в другом — погост. Пенек вспоминает: однажды под вечер в городке, где скрещиваются две главные улицы, крестьянские похороны столкнулись с еврейской свадьбой, сопровождаемой музыкантами. Обе процессии остановились. Все кругом напряженно замерли: кто кому уступит дорогу? Злобно, словно с налившимися кровью глазами, затрепетали под ветром святые на хоругвях. Как заклятые враги, стояли друг против друга евреи городка и крестьяне деревушки.
Пенек вспомнил об этом вот почему. У кучера Янкла однажды спросили:
— Почему ты при встрече с украинскими похоронами картуз снял? Ты ведь еврей.
На это Янкл ответил:
— Это хоронили Семена, что сторожем у пана служил. Ссоры у меня с ним никакой не было.
Подумав, Янкл добавил:
— Да и вообще, какое мне дело: из украинцев он или из евреев, — хороший был человек.
