Она нетерпеливо дожидается дня отъезда. Рано утром она уезжает с Гершлом в Таращу венчаться.
У Пенека крепнет сложившееся о себе же мнение: «Какой я удачливый человек! Только начал наблюдать за Буней, как пришло к ней счастье».
На кухне говорят:
— Буня-то ведь умница! А какую глупость выкинула! Не ей переделать Гершла…
Пенек считает эти разговоры пустой болтовней. Никто, кроме него, думает он, не понимает, в чем дело. Кой-кому из взрослых, заключает Пенек, до того хочется быть обманутым, что он готов отдать обманщику свои последние двести рублей.
Взрослые над обманутым смеются. А он, Пенек, все же на его стороне.
Не прошло и двух недель, как Буня неожиданно вернулась. Шейндл-долговязая даже всплеснула руками.
— Ой, не могу!.. Глаза б мои лучше не глядели…
Буня сильно осунулась, потемнела. Глаза у нее словно чужие. Никто не знал, обвенчалась ли Буня с Гершлом в Тараще. Глядя на Буню, можно было подумать: в Тараще она похоронила кого-то из родных. Она сидела ка кухне целыми часами, не двигаясь с места, казалась полумертвой. Ей, видно, было безразлично, что скажу в городке. Она не обнаруживала ни малейшего интереса и к тому, что о ней шепчутся по углам здесь же, в кухне.
Пенек смотрел издали на Буню широко раскрытыми глазами, боялся приблизиться к ней. Лишь сердце его было переполнено жалостью, жалостью ребенка к матери.
На кухне у печи орудовала уже новая кухарка, присланная сюда Шейндл-важной. Это была маленькая, молчаливая женщина, сердитая-пресердитая. Ее небольшой носик что-то вечно вынюхивал. Сердитыми казались даже ее маленькие уши, даже седые волосы, выбивавшиеся из-под ее головного платка.
В доме ее называли просто:
— Старуха Хая.
Служанки на кухне сразу ее раскусили.
— Не человек, а ведьма!
— Не успела за горшки взяться, как уже свои порядки заводит!
— Молчит, точно воды в рот набрала!
И действительно, не успела она приступить к работе, как сразу сердито переставила по-новому кухонные столы, по-новому развесила по стенам горшки и кастрюли. Это, конечно, могло разозлить Буню. Но она ничего но сказала, молча сидела в кухне, стараясь не смотреть на новую кухарку. Буня не вздыхала и не плакала. Ее ноги без ботинок — она была в чулках и калошах — словно приросли к кухонному полу.
Во дворе Янкл и Шейндл-долговязая взволнованно шептались:
— Что же ей теперь делать? Куда она денется?
— Вот холера! — произнес Янкл. — Ведь ни слова не говорит, молчит, как идол!
Ему и Шейндл-долговязой хотелось узнать, что сталось с деньгами Буни, — ведь у нее было двести рублей. На помощь они призвали Пенека.
— Пенек, поди-ка сюда!
Они научили его, как выпытать это у Буни.
— Подойди к ней и скажи: «Кассир Мойше, мол, просил вас одолжить ему десять рублей. Он разменяет потом сотню и вернет вам».
Тут-то и выяснилось: у Буни в наличности имеется всего-навсего рубля три с мелочью.
Пенек передал ответ Буни слово в слово.
— Вот три рубля с копейками… Больше у меня пока нет.
Янкл и Шейндл-долговязая онемели. Шейндл подумала и вздохнула:
— Вот тебе и «пока»!.. Несчастная какая!
— Хорек настоящий! — сказал Янкл о Гершле. — Да разве я раньше не знал? Пока не обдерет, из рук не выпустит.
Шейндл-долговязая осторожно оглянулась и открыла Янклу тайну:
— Попробовала я заглянуть к ней в корзину, руку туда сунула…
— Ну и что же? — спросил Янкл.
Шейндл зашептала:
— Корзина наполовину пуста. Платьев нет. Да и обуви нет. Ведь были у нее две пары. А ходит теперь в чулках и калошах.
Янкл махнул рукой:
— Ну ее! — и ушел в конюшню.
Вопрос по-прежнему остался нерешенным — что же думает предпринять Буня?
Через несколько дней прибыла телеграмма от матери Пенека: «Приеду четырнадцатого августа».
На кухне высчитали:
— Приедет она ровно за две недели до еврейского Нового года. Стало быть, совсем скоро.
Слова «совсем скоро» словно обухом по голове хватили и Буню и Пенека.
Пенек почуял: «Баста! Наступает конец моей вольной жизни!» «Совсем скоро» его убежищем вновь будет кухня, а все прочие комнаты «дома» станут чуждым, недоступным миром, куда он не смеет и носа сунуть, особенно когда там сидят гости. Вскоре придется держать ответ перед матерью, — а она любит всех детей, за исключением его, Пенека. Наступает тяжкий день расплаты за все многочисленные прегрешения: и за то, что не посещал хедер, и за дружбу с «оборванцами», и за прогулки на винокуренный завод, к «мальчишке винокура», и за игры со щенятами.
Пенек ходил подавленный, и это его вновь сблизило с Буней. Та понимала, что ей здесь не место; она давно знала, что мать не любит «лишних людей» на кухне и особенно тех, которые «крутят любовь».
Удрученный, с болью в сердце, Пенек наблюдал за Буней, как она собирается в путь-дорогу — к своей родственнице в соседний городок Локшивку. Буня перетряхивала свою корзину, вынимала, вздыхая, два старых уцелевших платьица, грустно глядела на них, словно их носил дорогой, умерший теперь человек. У Буни обильно текли слезы.
Больше оставаться на кухне Пенек не мог. Стиснув зубы, он ушел во двор, а оттуда к Янклу на конюшню.
