Там он опустился на койку Янкла, задумался и почувствовал: с отъездом Буни он останется один, точно сирота. Он расплакался. Янкл подсел к нему:
— Чего плачешь? Дурачок этакий!..
Рыдая навзрыд, едва выговаривая слова, Пенек пробормотал:
— Буня…
Янкл переспросил:
— Что Буня?
У Пенека не хватило слов объяснить Янклу, что именно он чувствует.
Он только сознался, что ему хочется плакать долго-долго и сильнее, чем он плакал до сих пор.
С распухшими от слез глазами он потом обедал на кухне. Обедали все, в последний раз вместе с Буней. Пенеку доставляло большое удовольствие есть со всеми из одной миски. В миске его ложка часто прикасалась к ложке Буни.
День был базарный, шумный. К концу дня Буня собралась уезжать. Она уже села на подводу. Вдруг кучер Янкл, кивнув головой Пенеку, отозвал его в сторону:
— Скорее! Пендрик! Иди сюда! — И торопливо сунул Пенеку в руку трехрублевку. — Поди скорее, отдай это Буне. Постой! Скажешь, это твои деньги. Отец, мол, их подарил тебе, когда уезжал.
Телега с Буней тронулась. Надвинулись сумерки. На кухне зажгли лампу. Все собрались ужинать, дожидались Янкла. Шейндл-долговязая несколько раз звала его через окно:
— Янкл, куда же вы пропали?
Янкл из конюшни не отзывался.
Поужинали без него. Пенек вышел во двор. Кругом была тишина. Стояла непроглядная тьма, — так бывает темно, когда лето уже на исходе. С неизмеримой высоты глядело множество звезд. Пенек всматривался в них. Они были холодные, равнодушные. Им было безразлично, живет Буня на свете или нет.
Из открытой конюшни доносился задумчивый напев Янкла:
За несколько дней до приезда матери из-за границы вернулись с одесского лимана «дети» — Фолик и Блюма.
Как всегда в отсутствие старших, они держались гордо, самоуверенно, каждым движением подчеркивая: «Мы — любимые дети в „доме“… Мы не выродки, вроде Пенека».
Фолик — девятнадцатилетний смуглый, полный здоровья парень, как говорится, кровь с молоком, но — тугодум. Он напряженно пытается скрыть от глаз посторонних свое заикание, остатки детского недуга. От этого у него поминутно дергаются бровь и голова. Когда мать дома, она не спускает с него глаз, непрерывно напоминая:
— Фолик, не мотай головой!
Или же просто:
— Фолик!!!
Смысл окрика ему понятен.
Блюма — худенькая девочка лет пятнадцати, розовенькая, узкокостная. На лбу три тоненьких завитка. Красные жилки вьются веточками по большим белкам ее красивых, но сонных глаз.
Ее донимает зевота. Днем, вечером, дома или в гостях Блюму вдруг охватывает непреодолимое желание зевать и зевать. Началось это у нее с двенадцати лет, но врачи до сих пор не могут определить, в чем дело.
Они говорят:
— Это пустяки!
Им возражают:
— Какие же пустяки? Она непрерывно зевает!
Блюма уже знает, что постоянная зевота может помешать ей выйти замуж. У нее вошло в привычку: едва она почувствует подступающий к горлу комок, она прикрывает рот маленькой ручкой и ловит зевок в кулачок. Делает она это с большой ловкостью, точно выплевывает в руку маленький орешек. Но мать и Шейндл-важная всегда замечают это и прикрикивают на нее:
— Опять?!
Пенек хорошо изучил недостатки Фолика и Блюмы. Фолика он мысленно окрестил кличкой «Мотай-голова», Блюму — «Зевало».
За эти прозвища, за передразнивание их недостатков Фолик и Блюма незадолго до поездки на лиман сильно побили Пенека. Пенек мужественно перенес побои и тут же стал вновь передразнивать брата и сестру. Тогда Фолик, здоровенный толстяк, схватил Пенека. Стиснув его голову между своими коленями, заикаясь, как в детстве, от бешеного гнева, он насильно разжал челюсти Пенека и крикнул Блюме:
— Поди сюда! Плюнь ему в рот!
От сильного страха Пенек зажмурил глаза; он ничего не видел, он только почувствовал: два раза ему плюнули в рот. Один раз Блюма, один раз Фолик.
С тех пор вражда между Пенеком и ими ни на день не прекращалась.
С тех пор у Пенека осталось такое чувство, будто Фолик и Блюма у него во рту и он должен «выплюнуть» их.
Возвращение Фолика и Блюмы пришлось Пенеку не по вкусу. Рядом с их праздничным обликом особенно уныло выглядел его неопрятный поношенный костюмчик к вся его запущенная внешность.
К приезду Фолика и Блюмы, словно в канун праздника, проветрили отремонтированный дом, повесили портьеры, разложили дорожки. Кончилось влияние кухни в доме.
Впервые после ремонта обновили столовую. Стены, разделанные под дуб, полы, разрисованные под паркет, сверкали блестящим лаком, пахли уютом, как в новом, только что покрашенном вагоне.
Фолик и Блюма вставали поздно, подолгу засиживались в столовой за завтраком у большого круглого стола, сладко позевывали, разговаривали друг с другом со слащавым дружелюбием, дружески предупреждали друг друга о свойственных им недостатках. Когда Фолик мотал головой, Блюма его немедленно останавливала:
— Фолик!
Фолик в свою очередь, когда Блюма собиралась зевнуть, кричал:
— Опять!
