Они невыносимо долго болтали обо всем, что видели на одесском лимане, в городе, в цирке, на берегу моря. В сотый раз пережевывали одно и то же, говорили нарочито громко, чтобы их слова доносились до Пенека в соседнюю комнату, чтобы этот «выродок», с которым они в ссоре, позавидовал им. Пусть вечно помнит, пусть ни на минуту не забывает:
— Тебя не любят!
— Ты ничтожество!
— Тебя ни в грош не ставят!
Но Пенек избегал их. Он редко показывался даже в передней.
С возвращением Фолика и Блюмы он сразу почувствовал: его место, угол — на кухне. Почувствовал он это бессознательно, но всем своим существом, всей силой беспомощной детской обиды. Каждая часть его тела не хотела знать о существовании «господских» комнат в доме, ноги не хотели двигаться в этом направлении, глаза — глядеть туда. На кухне он вертелся между служанками, стоя у двери, наблюдал за пылающим в печи пламенем, подолгу задумывался. Это были мысли об уходящем лете, о людях, с которыми он был связан. Задумавшись, он сидел на кухонных ступеньках, ведущих во двор и ближний сад, погружаясь в свои мечты и чувства. Он вспоминал уехавшую Буню. При воспоминании о морщинках на ее лице у Пенека замирало сердце. Он то грустил по Буне, как грустят по уехавшей матери, то мечтал о ней с непонятной стыдливой тоской. Эти чувства доставляли ему острое до боли наслаждение, он их не понимал и удивлялся им.
Случилось это на третий день после приезда Фолика к Блюмы. Во дворе, подле дровяного сарая, Пенек играл с двумя резвыми, уже довольно большими щенками. Собака прогоняла их, больше не признавала своими. Пенек заступился за щенят, почувствовал в их участи что-то общее со своей судьбой, радовался их веселой возне, их шаловливому визгу.
В кухонное окно высунулась голова Шейндл-долговязой. Она крикнула:
— Пенек, не уходи! Сейчас будем обедать.
Как раз в это время во двор заглянул Борух. Пальцы на босой ноге Боруха были перевязаны тряпочкой. Он прихрамывал. Подойдя к Пенеку, Борух шмыгнул привычно носом и спросил:
— Твоя мать еще не приехала?
Шмыгнув вторично носом, он добавил:
— Это отец послал меня узнать…
Пенек понял, в чем дело. У Нахмана при расчетах за произведенную работу вышел спор с кассиром Мойше. По расчетам Мойше, Нахман получил лишние три рубля. Нахман же утверждал, что ему еще причитается два рубля шестьдесят копеек.
Пенек нагнулся к тряпочке на босой ноге Боруха и спросил:
— Что у тебя там?
— Порезал… — равнодушно ответил Борух. — Наступил на осколок бутылки.
Пенек спросил:
— Не болит?
Борух ответил еще холоднее:
— Чуточку. — Он вскинул голову и равнодушно шмыгнул носом. — Фельдшер сказывал: придется большой палец на ноге отрезать.
Пенек даже рот разинул — до того он проникся уважением к равнодушию Боруха. Остаться без большого пальца на ноге — для Боруха плевое дело!..
Пенек знал, что, случись такая вещь с кем-нибудь из детей в доме, мать подняла бы тревогу на весь городок.
Именно поэтому ему было не совсем ясно: как это случилось, что пальцем одного человека сильно дорожат, а палец другого не ставят ни во что?
Вместе с ковыляющим Борухом Пенек бродил по двору. Они вошли в сад и укрылись в отдаленном, густо заросшем уголке, где недавно вместе сплели шалаш из ветвей.
Пенек изложил свой план.
— Вот что, Борух. Послушай.
— Ну?
— В воскресенье слесарная винокуренного завода закрыта.
— Ну, закрыта. Так что ж?
— Давай подправим шалаш. В воскресенье позовем сюда Иосла.
Они вошли в шалаш, долго болтали там, затем принялись украшать стены и крышу шалаша, выравнивать прохладный земляной пол. Увлеченные работой, они не слышали зова Шейндл-долговязой. В «доме» — и в столовой и на кухне — уже давно пообедали, а они все еще возились, украшая шалаш. Вдруг со двора донесся сердитый голос. Кто-то кричал, стараясь не заикаться. Пенек сразу насторожился.
— Фолик!
Первая мысль была не о самом Фолике, о его носе. За время пребывания на лимане этот нос вытянулся, стал внушительным, крепким. Теперь к плохим привычкам Фолика прибавилась еще одна: он издавал носом звуки, точь-в-точь как Муня:
— Тгн… тгн…
Стоя на коленях в шалаше, Пенек сразу перестал разравнивать землю и почувствовал острую ненависть не столько к самому Фолику, сколько к его неожиданно выросшему носу и неприятному звуку: «Тгн… тгн…»
Теперь уже значительно ближе послышались слова, и они прозвучали точно удары бича:
— Где же он?
— Постой же!
Пенек поднял голову, навострил уши и на мгновенье застыл. Издали приближались шаги.
— Пошли! — заторопил он Боруха.
Он стремительно вскочил на ноги.
— Пойдем скорее!
Борух не понял:
— А что?
— Ничего! — торопил его Пенек. — Это Фолик! Пойдем вон той дорогой. Перелезем через запертую калитку.
Теперь уже и Боруху стали слышны приближающиеся шаги. Согнувшись, они вдвоем ринулись из шалаша и помчались по саду. Пенек вдруг остановился.
— Вот камни, — сказал он, — наберем их в карманы.
