Среди садовых яблонь появляется кучер Янкл. Он бродит один, простой, как в будни. Пенек наблюдает за каждым его движением. Странный он, этот Янкл: нет в нем никакой солидности взрослого, а ведь он же не мальчик! Хуже всего он, видимо, чувствует себя по праздникам. На кухне его обычно спрашивают:
— Почему вы не идете молиться? Все уже давно в синагогу пошли.
Янкл холодно отвечает:
— Ну и пусть… А мне-то что!
Насвистывая любимую песенку, Янкл проходил мимо, остановился, увидел Пенека и почесал свою белокурую мягкую бородку.
— Ты почему дома? — спросил он Пенека. — Наказали? Заперли тебя, что ли?
— Нет… — сконфуженно буркнул Пенек. — Ничего.
— В чем же дело?
Пенек рассказал:
— Отец за обедом сказал: «Ты захочешь сейчас же побежать на улицу, так вот, попробуй сказать себе: „Хочу, но не пойду“. Попробуй побороть свои желания».
Янкл задумался и стал вновь насвистывать.
— Вот как? Ну да… Отец твой верит: он любые желания в себе подавить может. А богатым все-таки хочет быть. Ну-ка, пусть попробует подавить в себе это желание! — Янкл хитро улыбнулся: — Ну-ка, пусть покажет эдакое уменье…
Пенек смотрел вслед удалявшемуся Янклу, почти ни о чем не думая. Он был во власти каких-то неясных ощущений. У него было такое состояние, словно отец и Янкл стоят перед ним голые. У Янкла тело чище, глаже, как-то основательнее, а отец… пусть он на самом деле покажет, что может побороть в себе желание быть богатым. Пусть попробует! Пусть не выматывает душу Цирель трехрублевыми подачками. Пусть не издевается над Ешуа Фрейдесом!
Тут Пенек почувствовал даже некоторое возмущение:
— Сам не может, а от других требует!
С величайшим трудом высидел он этот субботний праздник дома, терзаясь мыслью о напрасно загубленном дне.
А к вечеру, едва наступили сумерки, Пенек сразу выбежал из дому и понесся из одного конца городка в другой, рыскал по закоулкам, хотел удержать хоть кончик бесплодно потраченного дня.
В узеньких, убогих, нищих уличках его встретили сумерки, отмечавшие печальное наступление новой недели беспросветной, горькой нужды. Пенек остановился, словно впервые увидел эти улички и ему необходимо было сохранить их в памяти навсегда. Он огляделся: среди жалких, покосившихся лачуг, где уже теплились тоненькие свечечки нищеты, зажженные в честь наступающей недели, среди их колеблющегося света, бессильного против забот и тревог, лишь на мгновенье усыпленных субботним праздником, стоял высокий богатый дом — дом Михоела Левина. Его окна были ярко освещены, радостно распахнуты. Для него наступающая неделя не была омрачена предчувствиями нужды; «дом» был спокоен, удовлетворен трехрублевыми подачками, которые можно будет кинуть и набожному бедняку Ешуа Фрейдесу, и даже родной дочери.
Далеко не все в городе любят этот дом. На окраинах городка среди женщин бедноты Пенеку уже не раз приходилось слышать разговоры о «доме»:
— Одной похлебкой кормлю своих… Пошли, господи, такую жизнь Михоелу Левину…
Тем не менее в этот субботний вечер, как и всегда, разные святоши со всех концов городка тянулись поодиночке в «дом». Шли кто в надежде найти там хоть какой-нибудь заработок, кто выпить в большой передней даровой стакан чая, кто пожелать «доброй недели» Михоелу Левину, выразить уважение человеку, который учит других «подавлять плоть». Этот человек весь ушел с головой в субботние обряды, занят богословскими книгами, учеными спорами с Ешуа Фрейдесом и кассиром Мойше. Он победил в себе все суетные вожделения, все, кроме желания быть богатым.
Новые странные мысли вертелись в голове у Пенека. Слова Янкла ввергли его в мир новых ощущений. Все стало выглядеть иначе.
Вернувшись домой, Пенек застал множество людей. И они теперь выглядели иначе.
У него было такое чувство, словно все кругом дети, а он один — взрослый. Пенек растерянно остановился. Перед глазами неотступно маячило только что виденное на улице: ярко освещенный дом, окруженный догорающими свечками нищеты; в покосившихся лачугах сердито мерцают огоньки, словно проклинают муки наступающей недели. Все это показалось Пенеку непонятным сном, смысл которого он вот-вот уловит.
Внезапно среди шума разговоров и гула голосов, наполнявших комнату, к Пенеку донеслись новые, еще никогда не слышанные звуки.
— Кто это играет?
То были звуки скрипки. Они поразили Пенека. Он вспомнил, что мать привезла из-за границы скрипку в подарок Фолику. А на винокуренном заводе у контролера живет старик отец, дающий уроки музыки. Его пригласили в дом, это он сейчас играет.
В этот субботний вечер Фолик в дальней комнате брал первый урок игры на скрипке. В большой передней, у стола с огромным самоваром — такой бывает на вокзальных буфетах, — мелькали серые, будничные фигуры евреев, вхожих в «дом»: они сами наливали себе чай. В их нищенских домиках догорающие свечки проклинали муки наступающей беспросветной недели, а здесь, в «доме», обитатели этих лачуг вслушивались в звуки далекой скрипки и, умиляясь, уверяли друг друга:
— Субботний вечер скрипку любит…
— Оно и понятно — в самый раз…
— О заботах забудешь…
