У Пенека ушки на макушке; он поражен: сколько раз услышишь эти слова — «хлеб нужен» — за один субботний вечер! Особенно здесь, в просторной передней, — тут они у всех на устах. Вот с улицы вошла Цирель; на ее лице навеки застывшая дума: «Не стало Хаима… умер…» Вошла она в «черную» столовую тихо, с шалью на плечах, — так входят простые, бедные женщины в богатый дом, — остановилась, щуря близорукие глаза на всех, сидевших за столом, не узнала даже близких «дому» людей — настолько все еще была убита своим горем. При ее появлении все затихли. Цирель всей грудью набрала воздух и испустила глубокий вздох.
Пенек чувствует значение этого вздоха — это все то же: «Хлеб нужен!»
Со дня смерти Хаима отец выдает Цирель еженедельно в субботу вечером деньги на жизнь. Выдает он их через кассира, так же, как и прочим беднякам, как и Ешуа Фрейдесу. Пенеку это не совсем понятно:
— Как же это? Выходит, отец подает милостыню родной дочери…
Щуря глаза, Цирель уходит во внутренние комнаты. Пенек — за нею следом. Это в первый раз после смерти Хаима она приходит сюда в субботу вечером. Пенеку любопытно: как обойдутся с ней в «парадной» столовой?
Там все довольны своей судьбой, никто не жалуется на жизнь. Одна лишь Цирель вносит сюда свою заботу о хлебе насущном.
За круглым столом все еще пьют чай. С большим подносом в руках Шейндл-долговязая обходит гостей, ласково спрашивая:
— Вам с молоком или с вареньем?
В своем любимом уголке на широком диване восседает мать. Она искренне верит: чем веселее и радостнее смех в субботний вечер, тем больше надежд, что всевышний смилуется и пошлет всем счастливую, радостную неделю. Мать поэтому пользуется каждым поводом, чтобы громко рассмеяться, обнажая при этом свои белые красивые зубы. И в городке и даже на кухне все изумляются:
— Как она сохранила до сих пор такие белые, здоровые зубы? В таком возрасте такие зубы!
Как всегда по возвращении из-за границы, она любит узнавать о всех происшествиях, случившихся в городке за время ее отсутствия. Но и выслушивая разные новости, она не забывает: сегодня субботний вечер и поэтому веселое настроение — залог радостной, счастливой недели.
Вот последняя новость.
Коробков, арендатор винокуренного завода, в конце концов обанкротился. Завод остановился, всех служащих рассчитывают. Но сейчас интересуются не этим. Сейчас смеются главным образом по поводу того, что сапожник Рахмиел — действительно умница, какого во всем мире не сыщешь! — Рахмиел, как только услышал, что Коробков «вывернул шубу», тут же сказал:
— Что же, это не ново! Когда господь над тобой пошутит, он тебе не то что шубу вывернет, он тебе и каблуки свернет.
Тут же кто-то из присутствующих вспомнил, как Рахмиел недавно насмерть перепугал добродушного тихоню, горемыку мельника Алтера Мейтеса. Завидев Алтера на улице, он остановил его и набросился с криками:
— Алтер! Злодей ты! Душегубец! Что ты на меня нападаешь? Что ты меня губишь! Разве я тебе когда зло сделал! Сохрани бог, отбивал у тебя кусок хлеба? Или стал тебе поперек дороги? Зачем злобу против меня таишь? Скажи лучше открыто: что ты против меня имеешь?
Алтер онемел, стоял ни жив ни мертв, не понимал, в чем дело, — ведь он и мухи не обидит. Потом растерянно залепетал, то краснея, то бледнея:
— Ч-что ты! Ч-что ты! Какая у меня злоба может быть против тебя? Господь с тобой! Помилуй! Я против тебя ничего не имею…
Рахмиел сделал вид, будто лишь теперь он успокаивается.
— Ах та-ак! — сказал он. — Ты против меня ничего не имеешь? Ну, в таком случае… Э-э-э… и я против тебя ничего не имею. Только для этого я тебя и остановил, только это и хотел тебе сказать…
Пенек видит, как все содрогаются от хохота. У смеющихся лица такие же, как обычно: у одного умное, у другого так себе, у третьего глупое-преглупое, например у вечно хрипящего Арона-Янкелеса, у этой святой душонки, обладающей тремя шубами. В «дом» он приходит с благочестиво-самодовольной миной, в старинных туфлях и белых чулках до колен, чтобы доверчиво поделиться с хозяйкой «дома»:
— Не сглазить бы, везет мне. Как бы вам сказать? Капиталец все растет да растет. Прошу вас только об этом никому не говорить.
Разговоры за столом его мало интересуют, он к ним даже не прислушивается. Вот все смеются. Он не знает, в чем дело, но широко открывает рот и деланно хихикает.
С Рахмиела разговор перешел на Вигдориху, бедную женщину, поставляющую в «дом» кур и яйца. Все знают, ума у ней, бедняги, не бог весть сколько. Все же она не человек, а ангел. Зарабатывает она очень мало, самой на жизнь порой не хватает. Но себе во всем откажет, а бедных соседок своих наделит «халой» к субботней трапезе.
Мать рассказывает:
— Пришла она на кухню в прошлый четверг, принесла две корзины кур и говорит: «Хозяюшка, золотко, знаете, что я вам скажу? Каждому богатому еврею следовало бы иметь по крайней мере две сотни своих рублей!»
