После этого разговора Пенек начал внимательнее присматриваться ко всему происходящему в городке. Янкл оказался прав. Недели за две до праздника, раньше всех в городке, начинали хныкать и причитать раввин, кантор, резник, синагогальный служка. Раввин усерднее всех. Кантор несколько слабее, резник чуть побольше кантора, но все же меньше раввина, а синагогальный служка уже только чуть побольше рядового набожного еврея. Одним словом, каждый соответственно своему чину и положению. Каждую молитву, даже у себя дома, они сопровождали вздохами, стонами, завываниями — и все это с благочестиво-постными минами. Они, видите ли, хлопочут не о себе, а о ближних, о всем городе. Каждый из них — зловещее предупреждение.
— Ну и расправа же будет в этом году!..
— Ох, и разделается же бог с грешниками!
Дома раввина и его присных словно островки, откуда тяжелым туманом расползается страх перед богом. Словно повальная болезнь, нависает он над городом, заражает все больше и больше людей.
Из своей усадьбы, что верстах в десяти отсюда, вновь нагрянула Шейндл-важная.
На этот раз она была вся в черном. Своим видом и нарядом напоминала. чуть ли не монашку.
Цель ее приезда навестить вместе с матерью, как это принято перед «грозным» еврейским Новым годом, могилы родных на здешнем кладбище. У матери здесь никто из близких не похоронен. Шейндл, как и в прошлые годы, должна была выступить в роли посредницы между матерью и могилами отцовской родни.
В своем гладком черном платье Шейндл-важная смахивала на помещицу, облачившуюся в траур.
Она всегда остра на язык, даже если нужно вести переговоры с обитателями загробного мира: лучшего посредника в этом случае у матери и быть не могло.
В доме она сразу деловито осведомилась:
— Готово?
Ей ответили:
— Да, все готово.
Обе, дочь и мать, облачились в черные накидки, повязали головы черными шарфами.
Стоял конец лета. По-осеннему прохладная ночь сменилась пригожим солнечным утром. В воздухе сразу потеплело. Пахло арбузами, дынями. Быстро опустел базар.
Во всех трех синагогах внезапно затрубили в молитвенные оленьи рога. Звуки седой старины вырвались из окон, поплыли над городком, заставили Пенека вздрогнуть, они напомнили ему: надвигается беда!
Кучер Янкл в новой коляске отвез Шейндл-важную с матерью на кладбище, порожняком вернулся домой и, не распрягая, отвел коляску с лошадьми на теневую сторону двора. А сам ждал на кухне больше часа, все еще не зная, пора ли уже ехать за хозяйкой на кладбище или нет.
— Шут их знает, — сказал он, — кончились у них там разговоры с покойниками или нет.
И добавил:
— Бывает, едешь по делу, ну, скажем, за сеном, за соломой или там заболел кто, за доктором тебя пошлют. Чувствуешь, работу выполняешь. А тут… Церемония одна, курам на смех. Отвези на кладбище, привези с кладбища — вот тебе и работа. От тоски возле них изойдешь. Одна нудота. Мутит, честное слово!
Ах, вот что! Янкла мутит! В таком случае Пенек не оставит его одного. Когда Янкл вторично едет на кладбище за хозяйкой, мальчик садится с ним на козлы. Конечно, Пенеку придется плохо, если мать увидит его рядом с кучером, но Пенек предусмотрителен: не доезжая до ворот кладбища, он спрыгнет с козел. Укрываясь за деревьями от взоров матери и сестры, он немного побродит между могилами.
Пока что Пенек блаженствует: какое удовольствие под ласковыми лучами солнца восседать на козлах рядом с другом и умерять его тоску!
По крутой дороге из лесу, с кладбища, вереницей тянулись женщины. Они плелись и в одиночку и целыми группами, согбенные, запыленные, подавленные страхом приближающихся «грозных дней». Лица у них раскраснелись, глаза горели. При приближении коляски они опускали головные платки пониже, на самый лоб, сторонились мужского взора Янкла, не смотрели друг другу в глаза, стыдились людей, словно и вправду были повинны в тяжких грехах.
При взгляде на них у Пенека засосало под ложечкой.
— Вот глупые! Чего они пугаются?
Кладбище находилось глубоко в лесу, на поляне, окруженной со всех сторон глубоким рвом. Из-за деревьев доносились отзвуки плачущих женских голосов, неясные жалобы, причитания и выкрики.
— Бабье! — пренебрежительно сказал Янкл. — Вот как разоряются. У себя дома среди живых они точно дохлые, а тут к мертвым в гости пришли и сразу оживились. Ну и народец!
Подумав немного, он добавил:
— Хотя и то сказать, многим из них живется не так уж сладко.
Он ослабил вожжи.
— Ясное дело, знаю я их. Коль баба дома молчит, то уж здесь, на кладбище, всех перекричит, и не остановишь ее. Настоящим аблакатом станет!
Коляска подъехала к кладбищенской сторожке. У ворот толпились нищие, выпрашивая подаяние. Пенек соскочил с козел и поплелся в сторону, к деревьям. Чтоб избегнуть встречи с матерью, ему теперь надо было боковыми тропиночками пробираться в город.
Однако раз уж он здесь, ему хочется посмотреть, что здесь делают женщины?
Пенек улегся ничком за кустами, подсматривая сквозь ветви. Под густо разросшимся деревом на пне сидела двенадцатилетняя дочь Эйсмана — Маня, та самая, которую мальчики дразнят на улице:
— Маня, Маня, не знает «мейде ани».
