Узнав об этом, Пенек отправился к дому жестянщика, постоял там с минуту, наблюдая, как Борух делает ручки к жестяным кружкам. Борух весь поглощен работой — у него еле хватает времени, чтобы шмыгнуть носом. Вид у него такой, будто весь мир его приветствует:
— Ну, Борух, в добрый час!
Пенеку хотелось бы поделиться с ним впечатлениями последнего субботнего вечера. Но Борух поглощен работой: у него такой вид, словно он сам все знает — ничего нового ему не сообщишь.
Собственно говоря, Пенеку следовало бы как-нибудь поздравить Боруха. Но симпатия к товарищу, которого он впервые увидел за работой, была сильнее всех слов. Борух, видел он, разглаживает деревянным молотом помятые куски жести. В многоголосый хор бесчисленных звуков, наполняющих мир, врываются удары деревянного молота Боруха, провозглашая:
— И я, Борух, и я, Борух… Без меня не обойтись…
А он, Пенек, из «белого дома»? Он тот, кого в доме не любят, а здесь, на бедных окраинах, зовут «барчук задрипанный»… Еще никогда Пенек не ощущал так остро свою бездеятельность, свою никчемность, как теперь, увидев Боруха за работой. Никогда еще не было так сильно желание сказать и Боруху и самому себе: «Вот посмотришь, когда-нибудь и я!»
Смутные чувства владели Пенеком. Тут была и душевная подавленность, и надежда, что и он, Пенек, наблюдая все окружающее, к чему-то готовится. Быть может, и ему, как и Боруху, разглаживающему помятые жестяные листы, суждено стать мастером. В глазах Пенека, — он не понимает, а скорее чувствует это, — человеческая жизнь здесь, в городке, подобна помятому листу жести: людские судьбы — это такая же суматошная путаница бугорков и впадин. Взять, к примеру, Нахмана — не жизнь, а впадина, яма, из которой не выберешься. Пенек слышал, как Нахман после смерти ребенка сказал кучеру Янклу:
— Ну и городок же у нас. Сгорреть бы ему!
По многократному «р» в слове «сгореть», произнесенному Нахманом, Пенек понял: «Нахман желает городу большого пожара. Такого, чтобы городок сгорел дотла».
Однако надо бы посмотреть: не стоит ли в городке спасти кое-что от огня?
Пенек раздосадован. Он не понимает, с чего это на него сразу теперь насели и отец с матерью, и Блюма с Фоликом? Почему они требуют, чтобы он сидел безвыходно дома? Почему они пристают к нему именно теперь, когда близится грозный еврейский Новый год, именно теперь, когда в городке можно вновь увидеть много интересного?
Фолик и Блюма теперь ходят за ним по пятам.
— Вот-вот, — кричат они в открытое окно, — мама, смотри! Он опять удрал из дому. Пенек! Пенек! Пендрик!
Во всех домах верующих евреев все благочестивые и богобоязненные обыватели словно сговорились и неустанно предвещают:
— Беда надвигается… Вот-вот грянет!
Пенек насторожен. Он словно со всех сторон слышит предупреждение: «Осторожно! Берегись!»
В недоумении он все шире и шире раскрывает глаза.
Вот тебе и Новый год! Все, видно, задались целью сделать так, чтоб он, Пенек, боялся этого праздника хуже смерти.
От прежних лет у него осталось в памяти, что Новым годом открываются «грозные дни» еврейских осенних праздников. По всему поведению верующих видно, что в эти дни бог очень рассержен, почти разъярен. Это он дал людям такой праздник.
Пенеку праздник до того не по душе, что он бы с удовольствием от него отказался.
По всему видно, надвигается война между богом и людьми. Гневные стрелы бога со всех сторон летят в человека, жужжат без передышки, вот-вот вопьются в тело. А бедный человек трепещет, охвачен смертельным страхом и защищается лишь одним средством: уговаривает бога, что он, бог, необычайно добр, необыкновенно кроток, безгранично милостив.
Ах, как милостив!
Что касается Пенека, то он чуть-чуть сомневается в безграничной милости бога.
«Как бы не так!» — думает он.
Бог позволяет себе — он видел уже не раз — весьма неблаговидные поступки. Если бы так поступал человек, его бы все презирали.
Вот пример. Бог вдруг лишает жизни такого хорошего человека, как муж Цирель — Хаим. И — ничего, богу это сходит с рук. А чтобы богу не вздумалось тут же убить еще кого-нибудь, люди елейно льстят ему:
— Благословен ты, судья праведный!
Еще один пример. Бог в «грозные дни» в равной мере гневен и рассержен и на маляра Нахмана, и на лавочника Арона-Янкелеса, хотя у последнего круглый год «капиталец все растет и растет», а Нахман с семьей вечно изнывает от голода.
Пенек удивляется взрослым: «Как же они этого не замечают?»
По некоторым причинам Пенек об этом умалчивает, Если кому-нибудь удастся лестью обмануть бога, — на здоровье. Пенек, понятно, его не выдаст.
Да, кроме того, и сам Пенек немножко побаивается. Чем ближе к еврейскому Новому году, тем сильнее он чувствует: к нему вплотную приближается что-то страшное. Тот же страх овладевает всеми вокруг него — богатыми, бедными, мужчинами, женщинами, детьми. А тут еще и мать докучает Пенеку. Из благочестивых соображений она целыми днями не снимает с плеч турецкой шали, ее губы молитвенно сжаты, она беспрерывно напоминает Пенеку:
— Опомнись, Пенек! Образумься!
