Там тьма кромешная. В убогих лачугах зажжены нищенские свечи в честь наступающей недели. Их мерцающий свет не может заглушить тревог и забот, вспыхнувших после субботнего праздника с новой силой. Из «парадной» столовой все бросились к дверям обширной передней, откуда люди уже бежали на улицу. Из конторы вышел сам хозяин, за ним толстяк Нехемья.
— В чем дело? Что случилось? — испуганно зазвучали голоса.
— Ничего, ничего!
— Однако?
— Да ничего…
— Ну говорите… говорите!.. В чем дело?
С улицы кто-то вернулся с вестью:
— Да ничего особенного. Ребенок сильно болен у Нахмана. За Нахманом прислали из дому.
— Что же, умер бедняжка?
Никто не ответил.
У дверей «парадной» столовой, в самой середине столпившихся гостей, стоит Муня. Он сморкается в платок нарочито громко, чтобы подчеркнуть: такими пустяками меня не запугаешь. Равнодушный, бесстрастный, он издает носом привычные звуки:.
— Тгн… тгн… тгн… Ерунда. Ребенку этому еще и двух лет не было. Недельки две назад я его видел: уже тогда он был почти трупом…
Все молчат. Тень омраченного субботнего вечера легла на все лица. Тревожным взглядом мать ищет вокруг себя своих детей, словно боится, что смерть, шагающая по лачугам нищих, подкрадывается и сюда. Она набожно вздохнула, точно ища спасения в своем благочестивом смирении. Она ведь так страдает душой за бедняков. Бог это видит и поэтому не посягнет на нее и детей.
— Горе… — сказала она. — Сколько бед и несчастий бог ниспосылает на головы людей!
Все молчали. Мать продолжала:
— Только началась неделя, и уже смерть… Правда, не взрослый умер, а ребенок, но все же это плохое предзнаменование…
Заговорили о Нахмане:
— С ребенком — как и без ребенка… В горькой бедности будет и дальше изнывать… Горемыка он несчастный. Все беды так и сыплются на его голову…
Вынув носовой платочек, мать завязала на нем узелок, — видимо, чтобы не забыть послать немного денег Нахману: может, она откупится этим от беды. Вслух мать сказала:
— Не пойму, с чего это он, бедняга, так зачастил сюда, к нам?
Но тотчас же испугалась своих слов: люди подумают, что она не рада, когда к ней в дом приходят такие бедняки, как Нахман, которых преследуют несчастья. Она добавила:
— Не пойму, что ему за польза ходить сюда? Не пойму, как это случилось, что он стал вхож к нам?
— Как это случилось? Да ведь Пенек…
Эти слова неожиданно выпалил Фолик. Он все еще не расквитался с Пенеком за ушиб камнем и воспользовался случаем, чтобы подставить ему ножку.
— Это Пенек привадил Нахмана в «дом». Вот он, Пенек…
Легко сказать о Пенеке «вот он»! А Пенека уже и в помине нет: он понял, в чем дело, и поспешил улизнуть.
Он уже находится рядом с передней, в темной комнате, где летом, во время отсутствия хозяев, жили Буня и Шейндл-долговязая. Там он в мгновение ока разделся и юркнул в кровать головой под одеяло. Лежал крепко зажмурив глаза, затаив дыхание. Ему казалось, что во всем происшедшем сегодня вечером виноват также и он, Пенек. Во всех бедах он виноват. И в том, что субботний вечер обернулся так печально, и в несчастье Нахмана, и в бесцельной горячности кассира Мойше и Ешуа Фрейдеса, и даже в том, что Нехемья Брустонецкий непомерно толст, богат, обжорлив и насмехается над тощими жареными утками.
Под одеялом Пенек ворочался с боку на бок, не мог заснуть… Перед его глазами неотступно стояла картина: по-праздничному ярко освещенный «дом» с гостеприимно распахнутыми дверями и окнами. Кругом мрачная тьма, проглотившая нищие, бедные улички и жалкие лачуги; в них еле мерцают тоненькие свечки — скудная радость «в честь» наступающей «новой счастливой недели»… А в дальней мрачной уличке — убогие похороны: то несут гроб умершего ребенка Нахмана.
И снова Пенеку казалось, что во всем этом виноват он. Нет, ему следовало бы вмешаться в эти дела! Следовало бы кому-нибудь рассказать о сегодняшнем вечере. Но как рассказать? И кому? Может быть, рассказать Боруху? А может быть, Иослу?
Смерть двухлетнего ребенка окончательно пришибла Нахмана — да еще как пришибла! Именно потому, что смерть впервые навестила семью Нахмана, он в потере этого ребенка почувствовал новый удар судьбы.
Борух не мог урвать ни одной свободной минуты, чтобы поболтать с Пенеком. Отец и мать молча сидели на полу, справляли «траурную седьмицу». Борух обслуживал их, безмолвных и голодных.
А тут как раз надвигался еврейский Новый год. По сравнению с этим грозным праздником все горести и напасти отходили на задний план.
Пенек прибежал к Боруху с предложением: нет ли смысла сходить на винокуренный завод теперь, когда он стал и служащих распускают? Не хочется ли Боруху посмотреть, как выглядят замершие заводские корпуса? Говорят, слесарную закрыли. Говорят, винокур оставил семью, уехал в другой город искать работу. Так вот: нет ли смысла посмотреть, что там делает Иосл?
Но Боруха не оказалось дома. Он поступил на работу к жестянщику Шолому.
Пока еще стоят теплые, порой даже по-летнему знойные дни, он вместе с жестянщиком работает на воле под навесом.
