В «доме» строго соблюдали старинные обряды. В канун великого поста — судного дня — все в доме, даже прислуга, должны были читать молитвы: мужчины над петухом, женщины над курицей. Силой этой молитвы грехи перегонялись на мирно кудахтавшую птицу.
Кур задолго до кануна праздника откармливали, после молитвы резали и съедали в последнюю трапезу перед постом.
За день до праздника, под вечер, неожиданно обнаружилось, что для Пенека не хватает петуха. На кухне все сочувствовали Пенеку и возбужденно препирались о том, кто виноват в этом.
Старуха Хая перекричала всех:
— Я кухарка, я не бухгалтер… К «менинам» велели зарезать двух куриц да трех петухов… Я так и сделала…
Вот Пенек и остался без петуха.
На кухне вдруг появилась мать.
— Тише, — сказала она. — В чем дело? Подумаешь, несчастье какое! Пенек прочтет молитву без петуха. Как-нибудь обойдется…
Пенеку стало не по себе. Ему не хотелось оставаться на кухне. Он вышел во двор. Там его остановил Янкл.
— Ты того… — сказал он Пенеку. — Ты бы взял моего петуха. Мне на это наплевать. Не верю я в эту церемонию. По секрету скажу тебе: дурачу я их ежегодно. Забираю петуха на конюшню и никаких молитв не читаю. За нос вожу их.
Янклу хотелось утешить Пенека, рассеять его огорчение.
Но Пенек и слушать не хотел.
— Не надо! — ответил он.
Дело было не в петухе, а в глубокой обиде, нанесенной ему матерью. Пенек чувствовал: мать лишний раз намекнула, что в ее глазах он ниже всех других детей, ниже даже слуг.
Чтобы отомстить за эту обиду, Пенек, едва наступили сумерки, пробрался в курятник и выпустил оттуда на свободу белоснежную, очень почтенную курицу. Эту курицу откармливали еще с середины лета. Она предназначалась для старшей, самой любимой дочери Левина, для Шейндл-важной, которая должна была в канун судного дня прочесть над ней молитвы и тем самым освободиться от своих грехов (на судный день Шейндл-важная приезжала к родителям). Курица была на редкость крупная, степенная, красивая. Янкл в шутку окрестил ее именем местной раввинши: «Иохевед!»
По распоряжению хозяйки курицу держали в отдельной клетке курятника и не подпускали к ней петуха, дабы она — сохрани бог! — не согрешила накануне праздника.
На кухне по этому поводу немало острили:
— Ну и повезло же этой курице!
— Шутка ли! Принять на себя грехи такой праведницы!
— Нагрешила же эта праведница! И за себя и за курицу…
Было совсем темно, когда Пенек прокрался в курятник. Куры мирно спали. Пенек стащил Иохевед с насеста; испуганная курица начала кудахтать, но Пенек погладил ее по головке:
— Тише, дура, я ж спасти тебя хочу…
Зажав курицу под мышкой, Пенек перепрыгнул через дворовую ограду. Там он выпустил курицу на свободу.
— Беги, спасайся!
Курица в темноте точно слепая беспомощно тыкалась в землю и не двигалась с места.
— Ай, беда!
За курами могли явиться ежеминутно. Уже подходило время молитвы.
— Спеши, Иохевед, удирай!
Еще секунда, и они оба попадутся. Достаточно курице закудахтать, ее услышат во дворе. Пенек подхватил курицу и побежал с ней к погосту. В окружавшей его вечерней тьме он вдруг почувствовал себя таким же слепым, как курица. Он пробежал несколько шагов, пригнулся к земле. Пробежал еще немного и вновь припал к земле. Тут он внезапно подумал: «Дома знают, что под вечер курица еще сидела в курятнике. Сразу спохватятся: Иохевед пропала! Подумают, это проделка Янкла. Всем в доме известно, как он недолюбливает Шейндл-важную».
Пенек быстро вернулся в курятник, усадил курицу на прежнее место и посмотрел на нее, как бы извиняясь: «Ну, не обижайся, Иохевед. Зря беспокоил тебя…»
Пенек вернулся в дом, чтобы проверить, не обнаружилась ли его проделка.
В доме было тихо. В большом зале и в пустой столовой чувствовалась близость судного дня, сосредоточенная мрачность и молитвенная скорбь кануна грозного поста. Пахло восковыми свечами.
В освещенном кабинете отец препирался с кассиром Мойше о религиозных правилах, связанных с судным днем и с обрядами покаяния. Левин чуть улыбался иссохшими губами. Он, всегда строго соблюдавший религиозные законы, полуаскет, для которого мысль о еде была противна уже сейчас, за день до наступления поста, чувствовал удовлетворение от сознания, что богатство его никогда не прельщало. На себя лично он никогда не тратил много денег. Всегда воздерживался от всяких суетных удовольствий и отказывал себе во многом.
И в то же время его тревожила мысль: уже одно то, что он доволен собой, не есть ли это сама по себе радость? А коли радость, значит — грех. Закинув голову как ясновидец, он водил бледными костлявыми пальцами по богословской книге, отыскивая нужные строки.
— Вот, смотри, — показал он кассиру Мойше, — сказано: «Вопрошайте бога, пока ясна дорога к нему». Талмуд поясняет: «„Ясная дорога к богу“ — это десять дней покаяния между Новым годом и судным днем. Пусть каждый сын человеческий в эти дни тщательно взвесит, как отойти от зла и сотворить добро».
