Пенек сгорает от нетерпения — ему хочется узнать, куда делся мальчик? Но на чердаке уже темнеет. Пенек давно уже придвинулся вплотную к чердачному окну и, напрягая зрение, с трудом разбирает слова. Но и это бесполезно. Сумерки густеют, сливаются строки… Внизу, в сенях, часто хлопают кухонными дверьми, слышен тихий плеск кружки в бочке с водой. Значит, Цирель уже вернулась домой. В таком случае Пенеку нужно возможно скорее положить книжку на то же место в мешок и потихоньку, точно вор, без малейшего шума убраться с чердака через заднюю дверь. Очень досадно, что о дальнейшей судьбе мальчика можно будет узнать только завтра. Пенек испытывает чувство чудесного освобождения: он не так уж несчастлив, как ему казалось, — вот он сегодня сам, без чьей-либо помощи, читал книгу, не библию, другую, и почти все понял. Завтра, как только он проснется, он сейчас же побежит к Цирель, вновь заберется на чердак и не уйдет оттуда, пока не дочитает книжку до конца.
Когда Пенек возвращался домой, его голова была полна мыслей об инквизиции, о свирепых кардиналах, об испанском городе, таком многолюдном, что он «гудит», — настолько там шумно… на улицах много карет, всадников, пешеходов, блудницы на каждом углу…
Он не замечал ничего вокруг. Голова была полна неясных мыслей о людях, которые заставляют страдать других. В том числе и его, Пенека…
Наступил день рождения Фолика.
Обычно день рождения членов семьи в «доме» не праздновали. Пенек помнит, как однажды, еще будучи совсем маленьким, он прибежал из хедера с радостной вестью:
— Учитель сказал, что сегодня день моего рождения!
Мать, равнодушно посмотрев в окно, холодно заметила:
— Что же, плясать мне, что ли?
В ту пору Пенек еще не понимал, как сильно недолюбливали его в «доме». Из слов матери он сделал другой вывод: «Видно, когда люди родятся, это радость небольшая!»
Не то было в этом году — в день рождения Фолика, Затейницей торжества явилась его достопочтенная сестра, Шейндл-важная. Она сочла необходимым ввести в «дом» эту моду.
Разодетая, напудренная, надушенная, примчалась она в легкой коляске из своей усадьбы, стремительно вбежала в дом, точно на вокзал к поезду, не закрывая за собой дверей, и кинулась Фолику на шею. Целовала она его долго и крепко, как героя какого-то большого торжества, и тут же преподнесла ему подарки: шесть вязаных галстуков, серебряную спичечницу, тонкий лобзик с разными пилочками для выпиливания по дереву.
— Почему все в «доме» так тихо говорят? — удивилась она. — Разве у вас сегодня не праздник?
«Дом» сразу наполнился звонким смехом, запахом духов от ее платья, вуали, перчаток. Поначалу обитатели «дома» опешили под натиском шумной, суетливой Шейндл-важной. Но постепенно они оживились. Однако ей и этого было мало. Она изумилась:
— Неужели никого сегодня не пригласили? Никаких гостей?..
За несколько минут она успела подольститься к прислуге и подчинить ее своим суматошным капризам. В одно мгновение все столы были накрыты по-праздничному свежими скатертями, сняты чехлы с мягкой мебели в зале и гостиной. Все, не исключая и Шейндл-долговязой, принарядились. Блюма начала наводить на себя красоту, словно готовясь к смотринам. Но ее тут же одолели нервные зевки, которые она принялась «сплевывать» в кулачок.
Больше всех расфуфырился Фолик. Он надел крахмальную рубашку, привезенную матерью из-за границы. Шейндл-важная собственноручно повязала ему новенький галстук, опрыскала его духами, причесала перед зеркалом и позвала мать:
— Посмотри: вот это — молодой человек!
— Хорош! Не сглазить бы…
— Красавец мужчина!
— Почему ему невесту не сватают?
Покончив с Фоликом, она приступила к самой трудной задаче — пошла к отцу. Он озабоченно шагал по конторе и диктовал кассиру Мойше письма. Шейндл-важная прервала его, сама принесла ему новый черный сюртук и стала настойчиво требовать, чтобы он тут же немедленно переоделся. Не переставая диктовать, отец ворчал:
— Что она ко мне пристала!
Он настоял на своем и нового сюртука не надел. Все же немного спустя зашел в столовую. Стол, накрытый белой скатертью, был уставлен всевозможными закусками. Отец сел, но не на свое обычное место, а как если бы он был здесь чужим. Выглядел он болезненно, казался углубленным в свои думы, как человек не от мира сего. С сожалением взглянул он на Фолика. Взгляд его, казалось, говорил: «Да… Голова у него не из блестящих».
Михоел Левин вообще считал: «Не удались мне дети, за исключением Шейндл».
— Ну? — обратился отец к Фолику. — Давай уж мне руку. Поздравляю! Желаю дожить до будущего года!
За столом, как всегда, когда отец говорил, воцарилась тишина. Только Шейндл-важная осмелилась пожелать отцу:
— Дай бог тебе дожить до его свадьбы!
Мать вставила:
— Только что собиралась сказать то же самое…
Тусклый взгляд отца все еще был устремлен на Фолика:
— Ну?
Тут Пенек стал пробираться к выходу. Он был полон недоумения: «Почему мне всегда кажется, что отец так же не выносит Фолика, как и я сам?»
