В конюшне Пенек застал кучера Янкла. Он лежал на своей уютной постели, по обыкновению закинув руки за голову, и о чем-то думал, тихо напевая молдавскую песню. Янкл всегда чувствовал себя не особенно хорошо, когда эта барыня, Шейндл-важная, появлялась в доме. Здесь, близ лошадей, он укрывался, видно, от тревожных предчувствий.
Затаенной печалью веяло от его тихого напева:
От его тела, от мягкой белокурой бородки, даже от голоса, пахло, как всегда, запахом реки и пряных зарослей на берегах.
Пенек молча полежал возле него и вдруг спросил:
— А ты, Янкл, знаешь про инквизицию?
Янкл:
— А что?
Пенек:
— Да так… я книжку такую читал…
Янкл задумался.
— Что ж…
Он, по-видимому, стеснялся, что ничего не знает о вещах, известных Пенеку.
— Что ж, недаром ведь говорят: «Мучают меня — чистая инквизиция». — Подумав немного, он прибавил — И про нее можно так сказать, про Шейндл-важную: «Инквизиция приехала…»
Пенек спросил:
— А почему?
Янкл раздраженно, точно речь идет о его злейшем враге:
— Да так… Хуже она самой злобной твари. Баба красивая, привлекательная, а ведь избить ее хочется! Даже твоему брательнику двоюродному, Шлеме, когда влюбилась в него, всю жизнь отравила.
Кровь бросилась Янклу в лицо. Он, видимо, не мог ни на мгновение забыть, что Шейндл-важная находится в доме.
Пенек удивился: почему это Янкл так зол на Шейндл-важную? Не потому ли, что она в младенчестве полтора года кормилась грудью его матери?
— Эх, — вновь заговорил Янкл, — ты еще мал, не поймешь… А я как подумаю, что она вот так всегда будет командовать, — мороз по коже проходит…
Но Пенек своим рассказом об инквизиции вовсе не имел в виду напомнить Янклу о Шейндл-важной. Пенек и сам неохотно вспоминал о ней.
Лежа возле Янкла на постели, Пенек рассказал ему об испанских маранах[11] (он прочел об этом в той же книжке), как они укрывались для богослужения в глубоких подземельях. Рассказал о костре, о сожженной еврейской семье, о малютке, похищенном из пламени. Ребенок вырос и «закрутил любовь».
— Вот как у меня, — добавил Пенек, — как у меня с Маней Эйсман…
Янкл спросил:
— Почему как у тебя?
— Да так…
Он мог бы многое рассказать Янклу о себе и о Мане. Ему казалось, что Янкл сейчас только об этом и думает. Но Янкл неожиданно сказал:
— Вот видишь! Все это, значит, из-за них… Как их там в твоей книжке зовут? Зря, значит, все бегут как очумелые в синагогу молиться. А мне и наплевать на это!
К конюшне незаметно подошел маляр Нахман. Почесывая в затылке, он сунул голову в дверь.
— К «дому», — вздохнул он, — теперь и не подойди. Это тебе не то что у нашего брата. Я про них говорю, — он мотнул головой в сторону дома. — Посмотрел бы, что у них сейчас на кухне делается. На всех сковородках жарят, у плиты — шум, гам, посудой стучат. Никто тебя там и взглядом не удостоит. Поздороваешься, даже не ответят.
С минуту он постоял у открытой двери с поникшей головой. Потом, вторично кивнув в сторону дома, спросил:
— Не знаешь, там все еще не решили? Насчет изгороди?
Янкл нехотя ответил:
— Вам здорово везет. Вы прямо в сорочке родились. Сегодня примчалась она… эта самая. Ночевать останется. Можете к вечеру прийти и в ее честь зажечь фонари во дворе.
Но Нахману, видно, было не до шуток. Не за тем он сюда пришел. Он был до того озабочен, что даже не задал своего обычного вопроса: «Что же я буду теперь делать?»
Ах, этот мрачный, удрученный своими горестями бедняга Нахман! Сюда, к дверям конюшни, доносились дразнящие вкусные запахи всевозможных яств, приготовляемых на барской кухне. Горемыка Нахман и эти кричащие аппетитные ароматы — как много они могли бы сказать друг другу!
Нахман посмотрел на Янкла блуждающим взором.
— Поверишь ли, — сказал он, — мне снится по ночам: хожу я по городку и всюду стекла бью, во всех домах… как-то так, без всякой цели. Не припомню дня, когда я досыта наелся… А о жарком и говорить не приходится…
Недели две назад несчастному Нахману все же как-то повезло: удалось покрасить водосточные трубы в доме Левина. На заработанные деньги Нахман надеялся протянуть осенние праздники, кое-как свести концы с концами. Но мечты не сбылись: дыр оказалось больше, чем денег.
Покончив с окраской труб, Нахман нацелился было на полинявшую ограду, отделявшую сад от двора в доме Левина. Еще до Нового года он об этом не раз говорил:
— До осенних дождей еще с добрый месяц осталось. Если ограду сейчас покрасить, она не то что раз, она два раза просохнуть успеет.
Еще он сказал в «доме»:
— Ваш забор можно покрасить белилами, а верх — зеленой краской. Весь дом, понятное дело, примет другой вид. Даже странно, что я о вашем доме заботиться должен!
Ему ответили:
— Мы подумаем. Мы вас известим.
За этим-то ответом Нахман сейчас и явился. Он спросил у Янкла:
— Может, растолкуете: сколько же должно пройти времени, пока богачи дадут ответ?
Пенек весь поглощен этим разговором. Не отрываясь глядит он то на Янкла, то на Нахмана, ловит каждое их слово. Голова его полна неясных образов.
