Не тут-то было! Опрокидывая Пенека, Шлойме-Довид успел ухватить только его левую ногу. Насильно снять ботинок с этой ноги не так-то легко. Пенек почувствовал, что в правой ноге у него сосредоточены все силы, такие же неуемные, как вскипевший в нем гнев. Правой ногой он молотил Шлойме-Довида, как капусту. Из закушенной губы Пенека сочилась кровь. Но и на рябом лице Шлойме-Довида Пенек увидел что-то влажное и красное, — это Пенек угодил ему каблуком прямо в нос. Сорвав с Пенека ботинок, Шлойме-Довид отбежал к двери, заслонил собой, чтобы не дать мальчику скрыться, и воззвал к жене на кухню:
— Сара-Либа!
Но там никого не было. В одном ботинке Пенек поднялся с пола.
Его платье было все в желтой глине. В глазах — искры ярости.
— Отдай ботинок! — крикнул он. — Сумасшедший!..
Шлойме-Довид снова кинулся на него. Это была отчаянная схватка между рябым малым, не желавшим терять сторублевый заработок, и Пенеком, воспитанным в грубости кухонной обстановки и городских закоулков. Обычаям и нравам этой среды Пенек не изменит. Он метнулся стрелой к ближайшему-окну и локтем высадил оба нижних стекла. Пенек не отдавал себе отчета в том, что делают его руки. Он помнил только, что во время драк именно так поступают на окраинах. На окне стоял цветочный горшок с засохшей землей. Пенек схватил его и с наслаждением швырнул в Шлойме-Довида, злорадно глядя на пыль, поднявшуюся в комнате. Он пожалел, что не попал горшком в голову Шлойме-Довида. Тот с искривленным от боли рябым лицом держался за плечо и не переставал взывать к пустой кухне о помощи:
— Сара-Либа! Поди сюда! Скорее!
Пенек почувствовал, что победа начинает склоняться на его сторону. На глаза ему попалась половинка кирпича, заменявшего комоду ножку. С таким оружием он наверное победит. Схватив, кирпич, Пенек замахнулся на Шлойме-Довида:
— Отдай башмак! Сумасшедший!
Шлойме-Довид, побледнев от испуга, выпустил из рук ботинок и отступил к двери. Губы его дрожали. На рябоватом, поросшем редкой растительностью лице выступил пот. Наглый, но побежденный, он проворчал, косясь на кирпич:
— Буян! Бандит какой-то!.. Разбойник настоящий!
В эту минуту с черного хода появилась насквозь промокшая, с сырой — хоть воду выжимай! — шалью на голове, жена учителя Сара-Либа (та самая, что так настойчиво убеждала всех в «доме»: «Не беспокойтесь, Шлойме-Довид дурь из него выбьет»).
Ее испуганному взгляду предстала картина разгрома. Сара-Либа с ужасом смотрела на трусливо согнувшегося мужа, на всхлипывающего Пенека, который сидел на полу посреди комнаты и зашнуровывал ботинок. Рядом с Пенеком — кирпич из-под комода. Лицо у Сары-Либы мгновенно изменилось.
— Боже милосердный! — простонала она. — Что тут творится!..
Снимая мокрую шаль, она проронила, ни к кому не обращаясь:
— Дерьмо козье…
Шлойме-Довид сердито спросил:
— Ты это про кого?
Сара-Либа, не оборачиваясь:
— Про того, кто это заслужил.
И сразу, как подобает самой благочестивой женщине городка, стала искать путей к примирению. Она упрашивала Пенека не уходить домой, сулила всевозможные блага, льстила, как… источнику сторублевого заработка:
— Ты ведь умный мальчик. Тебя ведь все считают умницей.
Кивком головы она отослала мужа на кухню.
— У другого учителя тебе, думаешь, лучше будет? Ты ведь мальчик рассудительный. Пойми, мой муж тут ни при чем. Не он придумал снять с тебя ботинки…
Пенек не глядел на нее, не желал, ее слушать. Его нижняя искусанная губа вздувалась, как тесто на дрожжах. Боль ощущалась в глазу, во всем лице, усеянном синяками. Не отвечая Саре-Либе, Пенек решительным движением надел пальтишко и застегнул его на все пуговицы.
Тут в наружных дверях показалась Шейндл-долговязая, укутанная в две шали. Обе они промокли насквозь, лицо ее было влажно. В руках у нее были два судка. Она принесла Пенеку обед.
Пенек не верил своим глазам, хотя прекрасно помнил кухонную посуду «дома» и сразу узнал судки. Да, они оттуда, из «белого дома»… Ему прислали поесть, как арестанту…
Судки безмолвно говорили о том, что все случившееся было подготовлено в «доме»: синяки на теле, и запрещение уходить, и приказание снять ботинки. Обо всем этом там давно договорились. Шлойме-Довид только наемный исполнитель, получающий сто рублей за побои, нанесенные Пенеку. «Белый дом» оплачивает его услуги…
— Горе мне! — сказала Шейндл-долговязая. — Я должна сейчас же бежать домой. Там гости…
Пенеку почудилось, что дом, в котором он родился, глянул на него разбойничьим, налитым кровью глазом Шлойме-Довида. Весь «белый дом» с его гостями, двором, конюшнями, лошадьми глядел на Пенека окаянным оком учителя: дом-хищник! Мысль эта причинила Пенеку боль. Он расстегнул пальто, снял его и швырнул в сторону. С яростной злобой стиснув зубы, преодолевая боль, он опустился на пол, снял ботинок с левой ноги, метнул его в угол. Снял и второй, отшвырнул и его и продолжал сидеть, беспомощный, обессиленный, не зная, как разрядить клокотавший в нем гнев. Закусив вспухшую губу, он склонил голову на колени и разрыдался, взвыл как зверь, чуждый стыда и все еще непокорный.
