– Та-ак, – тяжело наливаясь гневом, протянула Лидия. – Бьет, говоришь?
– Ни за что! Мне же нельзя сейчас часто с ним… А он бесится! Ну, и бьет… Исподтишка как даст по голове! Или по шее… В глазах темнеет. А он лыбится – разрядка нервов.
– Почему раньше молчала? – упрекнула Лидия, волоча люльку к воротам. – На ребеночке все отражается. Его беречь надо! Я вот не сумела…
В четыре руки погрузили кроватку. Что-то упало к ногам. Варюха, приглядевшись молодыми глазами, наклонилась и достала из снега… губную гармошку!
– Откуда она? Федина?
– Спрятал, чтобы не ругала, – объяснила Лидия, взяв у подруги обжигающе холодную игрушку. И, не выдав неожиданного волнения от догадаки, что ее оставил беглый немец, вернулась к разговору. – Жди в гости! Скоро с девчатами проведаем…
Федюнька перед зажженной керосинкой решал задачу, задумчиво сведя брови и покусывая деревянную ручку. Вдруг глаза его озарила радость! Он быстро макнул перо в чернильницу, сделал какое-то вычисление на полях районной газетки. Открыл донельзя потрепанный учебник на последних страницах, ища правильный ответ. И не сдержал крика:
– Реши-ил, маманюшка!
– Тебе за это – премия, – улыбнулась Лидия и положила на стол губную гармошку, припорошенную искорками снега. От изумления Федюнька округлил свои черносливины, схватил ее и тщательно обтер об живот. На сукне рубашки осталась влажная полоска, а чудо-инструмент зеркально заблестел никелем. У пострела уже была, да сломалась «губнушка», раздобытая еще дедушкой Степаном. И теперь, попробовав несколько раз, он воспроизвел вполне узнаваемо мелодию «Катюши».
– Молодец, – похвалила мать. – Только так… Сперва уроки, а потом гармошка.
– А откуда она? Ой, голосистая. Только дырки здоровые, а губы маленькие. Надо примениться[34]. Вот такое дело… А можно я в клуб ее возьму?
– Нет! Из дома не выноси. Никому не показывай!
В клубе, несмотря на холодину, народу собралось изрядно. Потрескивающая дровами грубка[35] абы-абы согрела. Но густо надышали. Стеснились на широких, без спинок, лавках. Пахнет овчиной, свежеподжаренными тыквенными семечками, душком нафталина. Заждавшись, бабы вяжут разговоры, казаки встревают с шуточками. А пацаны – в кинобудке. Стоят, ждут команды дяди Миши Ляцкого, чтоб немедленно ее исполнить. Невысокий, важный парень угрюм. Движок запустить на морозе не смог, и приходится обойтись немым фильмом. То и дело грея руки дыханием, он тщательно вкладывает ленту в аппарат, протягивает ее по роликам и закрепляет. Свеча на подоконничке уже коптит. В зале пошумливают. Наконец, киномеханик приказывает крутить ручку динамо-машины, укрепленной на столе. Яркий луч спроецировался на торцевую беленую стену. В зале спешно задули под потолком «летучую мышь». Только на потолке остался красный отблеск печи. И тут же дядя Михаил начинает работать своей лентопротяжной ручкой. На экране замелькали какие-то крючочки, затем пошли затемненные кадры, вот и первые слова, фамилии артистов, и, наконец – кукольно шатучая походка комедианта…
Тем временем Лидия, Таисия и Степанида Сляднева, выйдя из зала, решительно шагали по безлюдной улице к дому бухгалтера. Поскрипывал под валенками снег. Небо, в густом засеве звезд, казалось таким низким, что рукой достанешь! А над куренями вились дымки. Заслышав шаги, забрехал бухгалтерский кобель. Как и договорились, Лидия и тетка Степанида прошли на два подворья дальше, стали за дерево. А Таисия криком позвала хозяйку, пожаловала в хату. Минут через пять Варюха стукнула калиткой и пожгла по улице к дому матери. Таисия, приотстав, окликнула подруг. И, зная, что пес закрыт в конуре, повела их во двор. Смело взялась за щеколду комнатной двери. Вошли втроем. Сергей Иванович, с отвисшими жирными прядями на висках, оголившими лысину, без очков, в толстой рубахе и ватной поддевке поверх нее, сидел на кровати и играл на мандолине. Фитиль был экономно прикручен, и в слабоосвещенной комнате он не сразу обратил внимание на женщин. Прервав игру, недовольно насупился, отторбучив нижнюю губу.
– Жены дома нет! У ней мать заболела. И вообще, уже поздно…
– А мы не к ней. Мы к тобе, Иваныч, – громко и четко произнесла тетка Степанида, первой подходя к кровати. – Ты помнишь, как на колхозной свадьбе клялся Варю любить и кохать? Аль не помнишь?
– А что такое? Кто вы есть, чтобы мне задавать вопросы?
– Бабы! Мы детей порожали. А зараз Варька твоего ребенка вынашивает. И ты, паразит, ее, брюхатую, бить удумал?! – голос казачки зазвенел столь высоко, что на мандолине отозвались струны.
– Наговоры! Кто вам сказал? Варвара? Она? – суетливо завертелся лысоватый дядя, нашаривая очки на этажерке. – Какая неблагодарная! Наклеветать на мужа…
– Не бреши! Никакая не клевета… А ежель девчонку еще раз тронешь, – мы тобе… морду побьем! – по-мужски поднесла тетка Степанида к бледному лицу бухгалтера кулак.
Он спешно седлал нос очками-линзами, усмехался.
– Угрожаете? Это же разбойное нападение! Вон из дома! – вдруг расхрабрился хозяин, вскакивая с кровати. – Я на вас в суд подам!
