Подвода Шагановых, защищенная сзади и сверху брезентовой будкой, приблизилась к шоссе, ведущему на Оваро, в дневной час, когда по нему плотно двигались повозки, пеший люд, штабные машины. Уже городились впереди заторы, и темно-синий «фиат», следующий за служебным автобусом, приостановился как раз напротив шагановской телеги. Старик, сидевший рядом с шофером, повернул голову, и Марьяна по орлиному профилю, породистому складу лица, седым усам, встопорщенному погону на дорогом генеральском кителе, узнала Краснова. Он неожиданно улыбнулся и кивнул, – отдавая ей, как поняла Марьяна, молодой матери с младенцем, приветствие.
– Генерал Краснов! – шепнула она, наклонившись к свекру. – Рядом с нами!
– Иде? – выдохнул Тихон Маркяныч, шаря глазами. И вдруг выпрямился, сидючи козырнул! Бывший атаман еще раз благодарственно кивнул, прежде чем автомобиль тронулся, объезжая тихоходный обоз. Тихон Маркяныч, просияв от восторга, взял упущенные вожжи, растроганно вымолвил:
– Со мной поздоровкался… Войсковой наш атаман! Не погнушался… Хочь и бывший, а власть имеет! С ним мы бы, будь помоложе, энти Альпы вверх дном перекинули! Большина! Атаман от бога! А с Домановым, мудилом гороховым, мух давить…
– Ты, дедок, дуже не размовляй, – оборвал его проходивший мимо подхорунжий-кубанец, в походной потертой черкеске сизого оттенка, с немецким автоматом на груди. – Кто дозволял атамана хулить?!
А сопровождающий рыжебородый урядник засмеялся, увидев на лице старика испуг, и добавил:
– Нехай буровит. Все одно спихнем Доманова, а Шкуро атаманом поставим! Его и Власов поддержал. А Власов теперь над всеми старшует!
Тихон Маркяныч, хватившись, что и впрямь сболтнул лишнее, хотя сын предупреждал не делать этого, и, задетый насмешкой кубанцев, закочетился вдогон:
– И Доманов не отец, и Шкуро не сват! Под кубанца мы не пойдем! И без вас, галманов, не пропадем. Вы тольки на песни гожие…
– Ага, не пропадешь… Вот через горы перелезем, тебе, старый брюзгач, энкавэдэшники язык быстро отчекрыжат! – пообещал урядник.
С каждым часом на шоссе, устремленное к зубчатому хребту Карнийских Альп, с разных сторон стекались ручейки беженцев, пластунские эскадроны, верхоконные. И движение многоверстовой походной колонны по извилистой дороге вдоль реки Бут становилось все медленней. В Палуцце, куда под вечер въехали Шагановы, вдруг затрезвонили колокола! Жители высыпали на улицы, ликуя и радостно крича. Их головы украшали веточки с листьями.
– Guerra finita! – злорадно крича и паясничая, подбежал к шагановской повозке красивый белозубый паренек и выбросил руку. – Tedesco via![49]
– Чо дуешься? – рявкнул Тихон Маркяныч, тряхнув бородой. – Сказился? Аггел чертов!
– Кричит, что кончилась война, – догадалась Марьяна и кивнула на уличный косогор. – Победу празднуют.
– Покеда отзвонятся, мы, должно, к австриякам дотянем, – насупился Тихон Маркяныч. – И до чего ж итальяшки гулебщики! Мы, казаки, досужие. А они нас превзошли! Баклушники и балабоны. А нервенные – спасу нет. И вояки никудышние, – но тут старик осекся, вспомнив, как с Василем угодил в плен.
Никто его не слушал. Марьяна, повернувшись, кормила малыша, а Полина Васильевна задумчиво смотрела вперед. Гомон и какое-то непонятное волнение в колонне волной докатились снизу. Тесня казаков на обочину, с ревом проехали трехосные грузовые «мерседесы», переполненные эсэсовцами. Между ними колесили офицерские автомобили. Удирающих немцев проводили бранью! А когда по живой цепи донеслось, что Кессельринг капитулировал, окончательно прояснилась ситуация: и на Балканах, и в Италии вермахт сложил оружие.
За целый день, продвигаясь черепашьим шагом, добрались Шагановы лишь до предгорного селения Тунау, откуда дорога круто уходила ввысь, петляя по скалистому склону, и пропадала в подоблачье, на перевале Plеcken Pass. Заночевали. Поутру вновь пробежала по устам пугающая новость: позади, у Оваро, партизаны напали на арьергард. Казакам на выручку подоспели юнкера и отогнали бандитов. Но среди становцев есть убитые. Как ни был Тихон Маркяныч сдержан и суров, а тут разволновался:
– Надоть разузнать! Какой бой был и скольки полегло. Никак наш Паня отражал, – твердил он, когда, наконец, поздним утром потащились в гору. Поддавшись разымчивому бабьему переполоху, расспрашивал у встречных о стычке с партизанами, а бросить подводу не мог. Поминутно досаждали его просьбами подвезти, посадить на подводу хотя бы детишек. А кобыла, похудевшая, взмыленная, и без того еле перебирала ногами. И старик отмахивался, отказывал с тяжелым сердцем.
