Что же делать? Признать свою несостоятельность. И с чувством достоинства поставить последнюю точку. Только жалкий трус, подобный Паулюсу, будет дожидаться, когда покорители его Родины пленят с поднятыми вверх руками или, глумясь, как зверей, поведут по улицам!
Я служил Фюреру. Совесть моя чиста. Ради него миллионы арийцев были готовы пойти на любое преступление и геройство. Сотворить Великую Германию, – разве может быть цель выше и значительней? Мы создали общество, спаянное одними планами и намерениями, одними желаниями и мечтами! Но в упоении борьбы и побед, мне думается, преступили некую черту, применяя слишком усердно крайние меры: угнетение, истребление наций, бесчисленные поборы. Там, где можно было обойтись подачкой или угрозой, молодчики Гиммлера бесчинствовали, вызывая вражду к нам у иноземцев. Но вермахт был могуществен и непобедим! Мы докатились до Москвы и до Кавказа. Добровольцы, сдавшиеся красноармейцы, встречали нас ликованием. Уже тогда, в 41-м и 42-м годах, их следовало активно и безжалостно использовать против врагов! Повернуть Красную Армию против Сталина! Впрочем, я опять увлекся… Предатель всегда остается предателем!
В моих жилах кровь рыцарей, я не поддамся малодушию. И совершено ясно осознаю, что жить мне больше незачем.
Многое, многое пробегает перед мысленным взором. Но как-то легковесно, отрешенно… В детстве мне представлялось человеческое счастье огромным оранжевым шаром, похожим на утреннее солнце. В последний год, когда сражения становились все кровопролитней, мне почему-то стал сниться восходящий над землей темно-багровый тяжелый куб. И жуткая догадка и пугала, и полнила гордостью: это мы с Фюрером по своей воле смогли изменить солнце! Мы равны олимпийским богам! Но просыпался я с ощущением смерти и дьявольского холода в душе.
Скоро утро. И этот темно-багровый гибельный куб упадет на Германию, погребет всех нас…»
На этом записи в дневнике обрываются.
В середине апреля в Вилла Сантине стали различимы отголоски канонады. И вскоре всех в Казачьем Стане обожгла весть: англичане взяли Имолу и Болонью, прорвав линию немецкой обороны «Густав». Учитывая тяжелое положение на северо-востоке, в районе Удино, где казачьи полки противостояли титовцам, новая угроза с юга создавала реальные предпосылки полного окружения Стана.
29 апреля, ранним утром, Павел Тихонович озадаченным пришел на квартиру после ночного дежурства в училище и, всполошив родных, поднял на ноги и отца, и Полину Васильевну, и Марьяну.
– Выступаем срочно! На сборы – час. Только без паники, – говорил он жестким и глуховатым после бессонницы голосом, остро блестя глазами. – Итальянцы предъявили ультиматум. Требуют разоружиться! Вчера состоялся Военный казачий совет. Медынский был на нем, привез решение. Первым пунктом: отвергнуть ультиматум, как предложение, не соответствующее Казачьей Чести и Славе. А вторым: отказать в сдаче оружия на условиях гарантированного пропуска в Австрию. Хотя… Кому мы там нужны? Так что не тяните. Батя, мне нужно обратно в училище. А вы готовьте лошадь, запрягайте да проследите, чтоб ничего лишнего не брали. Лучше захватите весь запас фуража!
Марьяна, простоволосая, встревоженная, качая на руках плачущего спросонья грудничка, живо спросила:
– А ты? С нами?
– Нет. Юнкеров оставили в арьергарде. Прикрывать колонну. А вы езжайте вперед. Так безопасней!
Пока сын переговаривался с женой-молодайкой, Тихон Маркяныч вслед за Полиной повлекся в переднюю комнатушку, отведенную под кухню, на ходу натягивая поверх исподницы байковую рубаху и суетливо выпутывая отросшую бороденку.
– Гутарило сердце: выпрут нас отсель. Не зазря я надысь[48] будку на подводе обладил, – бормотал он, в полутьме наощупь застегивая пуговицы и в нетерпении перебирая босыми ногами по полу в поисках черевиков. – Эх, вовремя Павлуша кобылку раздобыл! Хочь и шутоломная, зато на четырех копытах. Даст бог, доедем…
– Опосля расскажите. Собирайтеся! – перебила Полина, с зажженной керосиновой лампой в руках возвращаясь в большую комнату, где ютилась с Марьяной и маленьким Вовочкой. Младенец притих в кроватке, а Марьяна укладывала в дорожный ящик мужа вещи, чистые пеленки, документы, завернутые в полотенце иконки. Павел, распространив мускусный запах пота, сбегал в одних галифе на улицу, помылся, надел новый синий мундир. Примкнул к поясу портупею, шашку в ножнах. Зачем-то достал из кобуры и проверил в парабеллуме наличие патронов. Вероятно, волнение не минуло и опытного офицера. Наконец, дав наказы, он без лишних сантиментов заторопился в училище, где трубачи уже играли «сбор»…
