– Иду и не ведаю! А про себя думаю: какой добрый человек матрос, что приютил меня. Иначе бы, где ночевал? Да, подхожу. И сразу не признал своего благодетеля. В пальте, при шляпе, а ботинки аж зеркальные. Стоит перед пароходиком и трубочку сосет. «Пришел час, – говорит, – отслужить за мою доброту». – «Завсегда согласный! Что надо исделать?» Манит за собой. Спускаемся в трюм. Стоят два больших, с застежками, чемодана. «Помоги донести, – кивает. – У меня обе руки прострелены. А тебе сподручно. Хоть и не высок, а плечист». – «И не такие тяжести таскал, не сумлевайтесь!» А как взял те чемоданищи, так глаза на лоб полезли! Господи, боже мой, не иначе чугуна наклали! А виду не подаю, молодой ишо, дурной. На набережной ждет нас извозчик. Морда блином, борода с лопату! Абы-абы вскинул я ношу на повозку, дал команду благодетель с ним садиться. «Ты зараз нищий и безработный, – намекает эта благородия в пальте. – А я тебе и денег дам, и на уловистое место пристрою». Привозит нас бородач в армянский квартал. И прямиком к увеселительному заведенью, то есть ресторану. Я в них отродясь не бывал, и всем известно, чем там займаются. «Неси, – приказывает благородия. – Отдай чемоданы хозяину, Араму. И здесь ожидай». Встречает меня армянин-хозяин. Вижу, человек пронырливый. Стал благодарить, оглянул меня и велел прислужнику кафтан принесть. В него обрядил и в тот самый ресторан за столик пригласил.
– Мне надо идти, Кузьмич, – вздохнула Лидия.
– Не учи ученого, поешь яйца печеного! И так закорачиваю, слухай себе на пользу… Является матросик, а на самом деле белогвардейский полковник. «Выпьем? – предлагает. – Уверенность в тебе имею. И не стану таиться. Воевал я за Деникина. А зараз ЧК всех потрошит и к стенке ставит. Хочу уехать в Грузию, оттеда к туркам. В чемоданах то, что насобирал за войну. Побрякушки да золото. На меня может пасть подозрение, когда буду в поезд садиться. А тебя в армянина запишем. Ты должон со мной в одном вагоне до Владикавказа доехать, а там заплачу и дуй обратно, будешь у Арама половым. Соглашайся. Иначе, дружок, придется чикнуть». – «За что?» – спрашиваю. «А чтоб не сболтнул. Либо с нами, либо с богом…»
– Влип, значит? – подхватила Лидия, торопя оживленного рассказчика. – Что же спасло?
– Попал, стал-быть, в волчью стаю! Лай не лай, а хвостом виляй. «Господин хороший, я не супротив», – соглашаюсь, а сам кумекаю, как удрать. Тут подносит нам цельное блюдо кушаний и вина раскрасавица служанка, фициантка по-благородному. Я хоть и предан своей Варваре, а глаз оторвать не могу. Что личико, что носик, что глазочки черные, что талия тонкая, что ножки в шароварчиках красных, – загляденье, а не девка! Выпили. И сразу меня ошибарило, понял, что зелья подбавили. Язык заплетается, голова не держится…
Слушая, Лидия поднялась, повесила брезентовый чехол на плечо, повыше поддернув лямку. Уже смеркалось. Свежело. Сильней запахло цветущим чабрецом.
– Утром очухался, продрал глаза: иде я? Вся комната в коврах, и ни души. Тут приносит мне плова эта самая раскрасавица. «Как же тебя кличут?» – «Лаяна». – «А кем же ты хозяину приходишься?» – «Дочкой». – «Неземной ты красы, барышня. Лишь бы счастье не обошло». Улыбается: «Счастья много! И мне достанется». – «А чем же ты меня, злодейка, опоила? Еле очнулся». – «Это не я. Мне велели подать только…» Не стой! Сядь на чурку, уже трошки осталось.
Лидия, наоборот, посторонилась от дымящей печуры. Дядька Михаил сдвинул картуз на затылок. Хмурясь, помолчал.
