Она поднялась с луговины, щурясь от первых, особенно ярких лучей, и осмотрела содержимое котомки. Пряники, хоть и не раскисли, но припахивали мылом. Поеживаясь от ветерка, Лидия добрела-таки до лога и, повесив отяжелевший чехол на сухостоину, сняла и отжала платье. Затем отрясла крайние ветки терна и развесила на них одежду. Стыдясь наготы, присела и взъерошила остриженные, как у всех арестанток, волосы, от дождевой воды ставшие рассыпчатыми и легкими.
– Прошу прощения, бабонька! – вдруг донеслось из-за полосы терновника. – Я – человек безобидный. Не боись! И подглядывать не стану, вдоволь на вашу сестрицу в молодых летах налюбовался. А раз оказалась ты в пчеловодческих владениях, то я обязан сигнал подать. Не ровен час, выйдешь голотелесная на пасеку, а пчела измаялась, от дождика в ульях прячась, и нажигать может…
– Дядька Мишка, ты, что ли? – узнала Лидия голос аксайского балагура. – Не выходи, пока не оденусь!
– А ты – Яшкина жена, Лида? – растерянно выкрикнул пчеловод.
– Она самая.
– А баяли, что ты на принудиловке.
– Отпустили. Кузьмич, ты сынишку моего, Федю, давно видал?
– Как же! Крутился тут с пацанвой, меда просили. Нема, ишо рано. Акация мало дала, а травки-цветочки только выкохались. Да и пчелы, Лидонька, зараз не мои! Колхоз конфисковал. Заодно и ульи Маркяныча! Приставили как инвалида и знающего в них толк. Про родных ничего не ведаешь?
– Нет. А что?
– Полюбопытствовал. Ну, ты подсыхай и приходи. Вместе повечеряем. А я гляжу: женщина идет. Не признал, слепец…
В глубине зарослей стих шорох веток, и прочно устоялась послегрозовая тишина. Тучи расступались все шире, распахивая синеву. Глянцевито блестела листва терновника и дубков, мокрым огнем искристо переливались прилеглые травы и цветы, а белолепестковые обвисшие кисти акаций, раскрываясь напротив солнца, вновь стали излучать медвяную свежесть, от которой кружилась голова. К вечеру ожили шмели и пчелы. Большими снежинками порхали бабочки. Неподвижный воздух звенел, жужжал, стрекотал. Фиолетовые стрелки ласточек стремглав проносились над землей. Свирель иволги поддержал звонкий колокольчик жаворонка. Раскинув крылья, пластался под последней тучей, зорко высматривал добычу коршун. Степная жизнь, воскресшая после грозового ливня, как всегда в июне, была кипуча и хлопотлива. И залюбовавшись, засмотревшись, заслушавшись, Лидия пришла на пасеку нескоро, когда уже дымился перед шалашом костерок, разложенный в земляной печке, а над ним в закопченном котелке варился кулеш. Два ряда ульев (среди них Лидия приметила и свои) располагались поблизости, и было видно, как с тяжелым гудом возвращались пчелы от акациевой лесополосы и с цветущих речных луговин.
– Работают пчелушки! Молодцы! – радостно пояснил Михаил Кузьмич, снимая с лица пчеловодческую сетку и осторожно устанавливая крышку улья. – Глядел на семью. Утром подсадил матку. Чтой-то не видно. То ли не приняли, то ли не нашел…
Вскоре подоспел кулеш. Подав самодельную деревянную ложку, пасечник уселся на чурку рядом, перед стоящим на камне котелком. Из переносного сундучка вытащил алюминиевую, изогнутую «козьей ножкой» и, в свой черед зачерпнув наваристой, с капельками жира и веточками укропа похлебки, отведал ее и вопрошающе скосил глаза:
– Годится?
– Давно такой не ела… Баланда да чай.
– За матку выменял баночку гусиного жира. У пчеловода из райцентра, дядьки Петра Ходарева. Толковый человек! Крымы-рымы прошел, войну мировую, плен. И на все руки мастер! Тут, неподалеку, с пасекой колхозной расположился.
– А что в хуторе? Я случайно видела в Шахтах Матвея Горловцева, сказал, что не одну меня…
– Новости одна другой веселей. Забрали, окромя тебя, ктитора Скиданова, мать Аньки, старую Кострючку, мать Шурки Батунова, Меланью, Калюжного, бывшего счетовода, ну и всё… Правда, баб отпустили вскорости. А заместо их загребли, не поверишь, Василя Веретельникова. За то, что кресты на церкву цеплял.
– Ты как будто не договариваешь.
– Тю! А то не понимаешь. Казак я или нет? Сидишь, почесть что раздетая, ягодка ягодкой.
– Вот срамник! Седина в бороду, а бес в ребро. Мало тебя тетка Варвара гоняет.
– Наговоры. А чего ж тут худого? На красивую бабу завсегда нужно любоваться! Оно и на сердце легче, и моложе становишься. Другое дело, когда за юбку цепляются.
– Ты не бреши зазря, а рассказывай, что в хуторе, – строго перебила Лидия, откладывая ложку.
– Много чего! Председатель новый, из военных. Чекалин. Под себя не гребет. Душевно с людьми. Твои погодки-бабы спин не разгибают, кто на поле, кто на ферме, кто на прополке. Да и стариков выгоняют на работы. Сама понимаешь, лето. День год кормит!
– О наших беженцах не слышно?
– Как канули! Разно болтали. Будто под бомбежку Шевякины попали. А про других нет весточек.
– Дагаевы, тетка Матрена, Тося Баталина живые-целые?
