Чем дальше Сильвия уходила от родных земель, тем трезвее становились мысли. И пугала не столько погоня, сколько страх куда более темный. Быть может, будет ещё рада, если Элладиэль найдет.
Что она знала о новой себе? Как в тумане помнила тот Голод. Теперь чувство голода было обычным, оно было голодом усталого путника, много миль прошедшего без отдыха. Но Сильвия мазохистично заостряла внимание на чувстве, со страхом ища нотки «Зверя».
Нельзя ей к людям. Нельзя с ними жить. По-хорошему, и в города с деревнями заходить нельзя, но тогда она точно умрет от обычного голода на дороге… или и того хуже.
Что, если она начнет нападать? А что, если дракон захватит её волю? Сколько людей погибнет тогда?
Сильвия резко остановилась.
Она никогда не думала об этом так…
Что, если Владыка и правда никогда её не найдет? Что ему за дело до мира младших и дракона там?! И тогда сущность в шкуре Сильвии будет убивать несчастных обитателей мира Младших?
Сильвии потребовалось несколько мгновений, чтобы отдышаться. Что правильней? Дать себя убить, дать убить создание, растущее внутри, но точно сохранить этот мир от кошмара, или продолжать бежать и прятаться от справедливого суда?
Беда была в том, что Сильвия знала ответ. Всегда знала… И все, на что надеялась, что дракон уснет, до последнего не желая верить в чудовищную правду о себе.
Сильвия закусила губу. Надо повернуть. Надо вернуться к Грани… и… И что? Что потом? Что, если Владыке в самом деле все равно?
Липкий страх, терзавший душу, давно отступил. Погони не было, не было даже намека. Разве Старшим не все равно на мир Младших?
Растерянная Сильвия вдруг осознала — когда зверь возьмет над ней верх, никто не спасет этот мир. Нет ни Владыки, ни праведного суда. Есть только чудовище и беззащитный мир.
И она между ними. Она и выбор: умереть человеком или жить зверем.
Сильвия так и стояла посреди лужи, не замечая, как через дыры в ботинках сочилась вода, а по лицу накрапывал дождь.
Из ступора вывел чей-то голос. Сильвия вздрогнула, с досадой поняла, что промочила ноги и вышла из лужи. Пройдя несколько шагов, увидела на обочине дороги толстого ослика, лениво копошившегося носом в пожухшей листве. Временами он помогал себе копытом, тогда большие уши подрагивали.
Возле ослика маялась сухонькая старушенция, она колошматила несчастного палкой, пытаясь сдвинуть с места, ругалась, размахивала руками и угрожала самой жестокой расправой, ежели «зверюга богомерзкая» не соблаговолит, наконец, пойти:
— Ах ты, окаянный! Дармоед несчастный! Вот придем в город, я ж с тебя шкуру на барабан пущу! — Сильвия невольно улыбнулась, слишком уж забавно ругалась бабка. Но осла было жаль, бабка била его со всем старческим размахом, однако, осел продолжал меланхолично искать что-то в листве, лишь иногда вздрагивая и переступая копытами.
Горемычная бабка плюхнулась на зад возле «непокорной зверюги» и начала завывать. В стенаниях несчастной было все: и горе по ушедшей молодости, и обида на мерзкого осла, в наказание ей доставшегося, и страдания по резко выросшим ценам на «яики и млеко». И делала бабка это так выразительно и самозабвенно, что не верилось ни одному её слову. Сильвия невольно рассмеялась в голос.
Бабка тут же вскочила с травы и затараторила как сорока:
— Ой девица-красавица! Сам Создатель услыхал мои молитвы и послал тябя! Помоги зверюгу окаянную с места подвинуть!
Сильвия вспомнила, как ее появление действовало на крыланов, и решала, как правильней помочь — с места ослик точно тронется, вот только поймает ли его бабка после этого?
Сильвия аккуратно встала позади ослика, но в стороне от ног — получить копытом по животу совсем не хотелось. Осторожным движением взяла поводья. Ослик насторожился.
«Так. Теперь надо его удержать и еще как-то бабке вручить», — думала она. Осел поднял голову, ноздри раздулись, уши забавно оттопырились.
Сильвия напряглась. «Сейчас начнется. Ой, что сейчас будет!», — успело пронестись в голове.
Но, вопреки ожиданиям, ослик не шарахнулся и не понесся куда глаза глядят. Сильвия сделала еще шаг, зверь повернул голову, глядя на неё огромными влажными глазами, опушенными густыми ресницами. Сильвия замерла. Сердце бешено колотилось. Но ослик лишь печально, с наворачивающейся слезой, посмотрел ей на ноги и продолжил жевать.
— Тихо, милый. Все хорошо, я тебя не обижу. Пойдем. — Сильвия сделала еще несколько осторожных шагов, натягивая поводья. Приклеенный было к месту ослик сделал шаг и еще, и уткнулся головой сначала в руку, а затем и в округлый живот.
От прикосновения по телу пробежала искра, на коже высыпали мурашки. Сильвия нежно погладила морду и уши ослика.
Но момент прервали — бабка, до того тараторившая без умолку, вдруг замолчала, и стоило ослу ткнуться мордой в руку Сильвии, старуха аж завизжала — то ли от восторга, что упрямое вьючное животное тронулось с места, то ли от возмущения, что нерадивый осел предпочел хозяйке незнакомку:
— Ух ты ж, бестия проклятущая, бабник бессовестный! Неча к девкам красивым, да ласковым клеиться! Ишь! — завопила старуха и замахала руками.
