В телефонной книжке, которую от нечего делать я листал уже много раз, мне совсем нетрудно было разыскать номер телефона одной фабрики, на которой работал мой однодеревенец. Когда в вестибюле никого не было, я снял трубку и, стараясь казаться совершенно спокойным, хотя сердце мое билось в это время со скоростью не меньшей, чем сто двадцать ударов в минуту, попросил телефонистку дать мне номер фабрики.
— Готово,— сказала телефонистка.
Через несколько секунд мужской голос ответил мне:
— Вас слушают. Что вам угодно?
— У вас на фабрике,— начал я с деланным равнодушием,— работает такой-то.— При этом я назвал фамилию, имя и отчество своего однодеревенца.— Нельзя ли позвать его к телефону?
— К сожалению, нельзя. Он работает, очевидно, на фабрике, а здесь контора. В контору мы обычно не приглашаем рабочих к телефону.
Таким образом, я убедился, что разговаривать по телефону умею. Это придало мне смелости, и вечером, сняв телефонную трубку, я назвал телефонистке номер уже не какой-то там фабрики, а номер домашнего телефона Ивана Ивановича Горбунова-Посадова, найдя этот номер все в той же телефонной книжке.
Мне ответили неожиданно быстро:
— Я вас слушаю.
Это привело меня в некоторое замешательство, так как заранее я не подумал, о чем буду говорить, и потому несколько секунд молчал. Но все же, в конце концов набравшись духу, сказал, что хотел бы поговорить с Иваном Ивановичем Горбуновым-Посадовым.
— А это я и есть,— послышалось в трубке.— Что вам угодно?
Я сбивчиво и быстро, боясь, как бы меня не оборвали, начал объяснять, кто я такой, откуда приехал. Не позабыл я сказать и о том, что еще осенью посылал свои стихи в издательство «Посредник». Я считал главным сказать именно об этом, так как был уверен, что Горбунов-Посадов лично читает все, что присылают в «Посредник», и, конечно, помнит всех, кто хоть раз в жизни посылал свои стихи на его имя. Поэтому, думал я, и меня он помнит и примет, что называется, с распростертыми объятиями.
Однако Иван Иванович довольно холодно спросил:
— У вас есть какое-нибудь дело ко мне?
— Да, есть! — оживился я.— Я хотел бы прийти к вам и поговорить с вами.
— Ну что ж, приходите! — согласился Горбунов-Посадов и даже назначил мне день и час, когда я могу прийти.
Но я, разумеется, и не думал идти к нему (ведь говорить с ним было не о чем, и мне стало стыдно за свой нелепый телефонный звонок, за свою глупую затею).
Но если мне не удалось увидеться с главой издательства «Посредник», то все же, и притом нежданно-негаданно, удалось побывать в книжном магазине издательства. И это в известной мере явилось для меня как бы компенсацией.
М. И. Погодин решил подарить мне небольшую библиотечку. Для этого, уже перед самым отъездом из Москвы, он вместе со мной послал в магазин издательства «Посредник» своего человека, под руководством которого я должен был отобрать нужные мне книги.
Вероятно, потому, чтобы купить книг как можно больше, я отбирал преимущественно те из них, которые были самыми дешевыми. А самыми дешевыми были книжечки небольшого формата, издававшиеся специально для деревни. В зависимости от того, сколько бумаги пошло на ту или иную книжечку, определялась и цена ее. Самая дешевая стоила полкопейки, а самая дорогая — пять копеек.
Выбирал я долго и тщательно и в конце концов унес из магазина около ста пятидесяти книжек. Сейчас я едва ли припомню, что это были за книжки, но несомненно, что наряду с книжками, написанными неизвестными мне в ту пору авторами, были произведения и тех, кого я помнил со школьных лет. Например, я и сейчас ясно вижу и как бы даже ощущаю пальцами рук книжечку в красной обложке, на которой написано: «Н. В. Гоголь. Ревизор». В моей библиотечке оказались произведения и других классиков.
Настал наконец тот день, а вернее — вечер, ради которого я приехал в Москву, которого ждал целый месяц, живя в лазарете «Трудовое братство»,— вечер, когда меня повезли на прием к профессору М. И. Авербаху. Кто меня повез, не помню, как не помню и многого другого, что было в тот вечер. Помню лишь полутемную комнату — кабинет профессора,— где в углу горела лишь одна электрическая лампочка без абажура, лампочка, при помощи которой профессор обследовал мне глазное дно. Был он небольшого роста, двигался и говорил очень мягко и тихо, как бы боясь нарушить тишину кабинета. И еще я запомнил, запомнил навсегда слова профессора, когда он уже осмотрел меня и уже подобрал очки.
— Ну, что ж я могу сказать? — начал Михаил Иосифович в ответ на мои расспросы.— Глаза у вас действительно неважные... Беречь их надо... Беречь очень и очень... Но писать и читать можно. И учиться, конечно, можно... Но только вы делайте так: почитаете минут пятнадцать, отложите книгу в сторону; отдохнете — тоже минут пятнадцать, и опять можно возобновить чтение... И так все время. И с чтением и с письмом.
Было, конечно, сказано не только это, но и многое другое, но главное для меня заключалось именно в этом: и читать, и писать можно, и учиться можно, хотя и надо при всем том вести себя весьма сдержанно, осторожно.
