Дюша вспомнил на мгновение армейские годы, голодные и трусливые, вспомнил старшего сержанта Демьяненко. Тот с улыбкой прижигал салагам ладони огоньком сигареты, с довольным хохотом безнаказанности подпаливал им брови дешевой одноразовой зажигалкой. Дюше намертво впечатался в память ее оранжевого цвета щелчок. Цвет-звук страха и ненависти к самому себе. А потом Дюша сам стал старослужащим и под дембель лупил молодых без жалости и раскаяния. Без ненависти и без радости. Без садистского сладострастия. Просто иначе его собственный год бессонных ночей и унижений оказался бы прожитым зря.
С каждым вздохом стук сердца становился глуше, уже не молотил по ушам колокольным звоном, восстанавливался пульс, мышцы рук и предплечий против воли обрастали ватой. Взбудораженный зверь уползал в берлогу.
– Баста, карапузики, кончилися танцы! – это подошел Лешка Патрикеев. Во взводе его прозвали Малыш: широкий детина ростом под два метра. Любимая тема: как, сколько раз и в каких позах он спит со своей Мариной.
– Скорей бы уже, – согласился Дюша.
– Что, к бабе торопишься?
– Да нет, жрать хочу.
– И то верно… А я сейчас к своей Маринке под одеяло. Раком поставлю и сиськи намну. Ох, я ее…
Дюша отвернулся, чтобы отойти. Спас взводный:
– По машинам. Мага и Платон в первую, Хруст и Малыш – вторая, Сурок и Егор – третья…
Сурок – это Дюша Макеев. Его так прозвали за то, что очень похож на Билла Мюррея из фильма «День сурка». Только у Дюши подбородок жестче и нос с горбинкой.
– Ну что, – Дюша повернулся к Егору, – потопали?
– Ага! Но пасаран! – Егор напоследок сощурился и клацнул зубами, надеясь сожрать невидимого врага.
Сопровождение задержанных – часть работы, но это уже мелочи. Помимо штатных сотрудников полиции в автобусе должны находиться два бойца ОМОНа. Один в голове автобуса, у входной двери, второй в проходе, у задних рядов. Дюша знал маршрут третьего «пазика». Сначала они свернут на Литейный, доедут до Невы, а потом вдоль реки, по набережным Робеспьера, Смольной, Синопской. И так до проспекта Обуховской Обороны. Можно было бы прямиком по Невскому, но там пробок немерено. Особенно на кольце, на площади Восстания. Затем проедут мимо Мурзинки, свернут на Рыбацкий проспект и выгрузят всех в 45-м отделении полиции. Десять-пятнадцать минут формальностей, и можно будет ехать на базу – сдать броню, дубинку, каску, переодеться и идти домой. Смена на этом закончится. А дома его ждут вкусный ужин и кровать, застеленная свежим бельем, мягким и скрипучим от чистоты. Он поужинает, ляжет, заберется под одеяло, свернувшись калачиком, как в детстве, как в утробе матери двадцать два года назад. Закроет глаза. И долгих двенадцать часов ему будут сниться разные сны, вытягиваясь тонкой ниточкой из полыньи подсознания. Конечно, он будет храпеть. Тяжелым храпом ядовито-вишневого цвета.
– Куда нас везут? – женский голос справа. Низкий, спокойный, ясный. Громкий. Громче дозволенного.
Голос показался Дюше знакомым. Он обернулся. Так и есть. Та самая девушка, что высовывалась из автобуса, кричала о «правах человека».
– В 45-е отделение, – ответил Дюша.
Разговаривать с задержанными не разрешали, но и не запрещали. Какая-то тонкая непонятная грань, которую каждый сотрудник сам для себя определяет.
Девушка молча кивнула и уткнулась в мобильный телефон.
Худая. Коротко стриженная. Каштановые волосы завиваются на концах. В больших карих глазах недовольство и дерзость. Чуть пухлые губы плотно сжаты. На овальном лице минимум косметики. Под нижней губой простуда. В носу маленькая серьга. Красивая пацанка.
Одета броско и со вкусом. Кожаная куртка нараспашку, цветастый шарф, многочисленные фенечки и амулеты. Красная обтягивающая водолазка на голое тело. Выпирают соски.
Ее можно было бы принять за подростка, если бы не налет грусти и опыта, скопившийся в острых сутулых плечах.
– А когда нас отпустят?
– Этого я не знаю.
Дюша обманывал. Дюша прекрасно знал, что все задержанные проведут сутки в отделении, в камерах, на жестких нарах, ворочаясь в полусне. Заснуть у них вряд ли получится: от железных дверей тянет сыростью и сквозняком. Днем их снова посадят в автобусы и отвезут в мировой суд на улицу Красных Текстильщиков. Там продержат до позднего вечера. Каждому впаяют административку и выпишут штраф в тысячу рублей. А ночь в камере… она отрезвляет.
– Так уж и не знаешь?
– Не знаю.
Красивая пацанка немного помолчала, а потом выдала:
– Представьтесь, пожалуйста.
– Сержант Макеев. Довольна?
– Довольна, – она улыбнулась. – А что, Макеев, забьемся на свиданку? Завтра в 19.00 у Гостиного Двора? У меня в руках будет журнал Playboy.
Глядела открыто, смело и чуть насмешливо. Вздернула острый подбородок. Обнажила зубы, желтеющие от кофе и сигарет. А Дюша не выдержал взгляд, провалился, как двоечник у доски.
– Что, Макеев, не нравлюсь? Не в твоем вкусе? – порочная хрипотца в голосе и сразу же – заразительный хохот. – Мы будем милой парой – мент и политзаключенная. Как тебе такая стратегия 19?
– Дура ты. Вам много платят?
– Ты кретин или прикидываешься? – она повертела пальцем у виска и отвернулась к окну.
