– Да откуда?.. Брежнев мне про это не успел рассказать… А Горбачев, если возьмется что объяснять, так и вовсе запудрит мозги, – вздрогнул от телефонного звонка. – Во-о-т! Опять! – поднял трубку. – Я приблизительно знаю, кто это, – шепотом произнес Пшенин.
– Тогда попроси у него что-нибудь самое нужное… – подскочил к аппарату дон Чезаре.
«Отда-а-й зо-о-лото-о партии-и!» – раздался в трубке загробно-просительный голос, каким в электричках доки нищие повествуют о сгоревшем в империалистическую войну доме, о голодном блокадном детстве и о том, что вчера отстали от поезда «Москва – Нью-Йорк», а все деньги остались у тещи.
– Верни-и колхозную печать! – суровым тоном тарасовского прокурора рявкнул Пшенин.
Не ожидавший подвоха Кошмаров уронил на ногу пустое ведро, в которое засовывал башку с трубкой, запрыгав от боли на одной ноге, споткнулся о него и пошел делать сальто-мортале по лестнице, ведущей со второго этажа вниз.
Выбежавший на шум карлик Арнольд с перевязанной после слежки тыквой, открыв от изумления рот, наблюдал за быстрой сменой событий по формуле: зад-ноги-голова…
Сначала заметил мелькнувшие ноги, потом смятое ведро, последнее, что он увидел, был широченный зад в штанах шестьдесят шестого размера, который и накрыл собой растерявшегося Шварценеггера. Появившийся следом Колян только и успел прокомментировать:
– Мальчик на стройке в песочек играл… сзади к нему подошел самосвал… Не раздалося ни крика, ни стона – только ручонка торчит из бетона…
Стоявший за его плечом Вовчик неожиданно для себя вспомнил Маяковского:
– Мне бы жить и жить, сквозь годы мчась, но в конце хочу – других желаний нету… Встретить я хочу свой смертный час так, как встретил смерть товарищ Нетте.
– Нетто, брутто! – ничего не вспомнил Покемон, потому что у него был всего-навсего единственный диплом Института советской торговли. – Пацаны, е-к-л-м-н, – вытер пальцами глаза, – когда со мной такое случится, – указал на задницу с выглядывающими из-под нее тонкими ножками, – напишите на обелиске: «Покемону от братков», – в голос зарыдал над плоским телом товарища.
– Что вы с ним сделали?! – завопила Нинель, указывая на сплющенное ведро. – Кто-то ломится в дверь, а у меня нет тары…
– Е-е-сть! – положив трубку, дернул локтем назад Пшенин, как видел в каком-то иностранном фильме.
– Мы их сделали! – резко топнул ногой дон Чезаре, с удивлением разглядывая, как удлиняется лицо его товарища по партии.
Когда оно стало величиной с лошадиное, поинтересовался:
– Что-о?
– Часы! – трясущейся рукой указал на половицу секретарь парткома. Когда ступор немного прошел, он приподнял половицу и достал изувеченный подарок тарасовского обкома КПСС, с растрескавшимся стеклом и вдавленными в циферблат стрелками.
– О-о, горе мне-е! – даже перекричал убивающуюся по ведру Нинель.
Взяв из безвольно разжавшейся руки товарища раздавленное сокровище и прочтя дарственную надпись, дон Чезаре сделал широкий жест.
– А вот прими от американской мафии… тьфу, прости о-осподи, от Итальянской компартии, ценный подарок, – отстегнул с правой руки «Роллекс» и нацепил на левую руку Пшенина.
Награжденный большевик испытал ступор второй степени, от которого деревенеют не только ноги-руки, но и все остальное.
– Эт-то мне?
– Тебе, товарищ!
– А почему от Итальянской компартии, а не от партактива болто-заклепочного завода им. Ленина?
– Потому что, на самом деле, я здесь по заданию ЦК Итальянской компартии… Послали меня с целью опередить буржуинов и первому достать гармонь, в которой хранится послание Карла Маркса к Владимиру Путину.
У Пшенина начался ступор самой тяжелой, третьей степени, в результате которого, при всех прочих симптомах, отваливается челюсть и выпадает наружу одеревеневший язык синего цвета.
По утряне на первом рейсе автобуса «Тарасов – Шалопутовка» в деревню прибыл хорошо оттянувшийся в областном городе «слепой» церэушник. Свои фирменные шпионские очки он где-то потерял, поэтому был вынужден прищуриваться и закатывать глаза.
Найдя по точному описанию Джека стойбище фэбээровцев, он постучал в дверь и со словами:
– Хэлло-о-у-у, шпики-и, – зашел в коровник, стараясь спрятать на затылке брезгливое выражение лица, – Пьюст сегда бьюдет солнце-е, – постучал бадиком по полу.
Агенты (по укоренившейся привычке) храпели в обнимку на столе, не желая обращать на вошедшего внимания.
«Жаль, фотоаппарат слепым не положен, – всхлипнул церэушник, – всю жизнь бы безбедно жил, шантажируя этих приматов».
– Гомо-о, гомо-о сапиенсы-ы, подъем! – зашумел он, под «сапиенсами» подразумевая нечто другое.
По привычке всех спящих солдат, Билл, не раскрывая глаз, схватил пыльный войлочный ботинок, и «прощай молодость» точно угодил между сразу расширившихся глаз прозревшего «слепого».
– Фа-а-к! – только и сумел произнести он, роняя палочку и хватаясь за лоб.
– Ети ма-а-ть! – зевнул Билл. – Нет покоя от этих шпионов!..
– А я вам еще денежки принес, – жалостливо произнес «слепой».
– В баксах? – поинтересовался, потягиваясь, Джек.
– В деревянных… – ответил поверженный рыцарь трико и кинжала.
