Я шел по широкому руслу пересохшей миллионы лет назад реки, где в крутых берегах гнездились ласточки, а внизу, под дикой яблоней, доживал свои дни брошенный кем-то автомобиль. Наверху, у крутых берегов, еще зеленела трава. Я подумал, что неплохо было бы посидеть там, на краю оврага, отдохнуть и вдоволь надышаться ноябрем. Расстелив на земле куртку и бросив сумку под голову, я лежал и смотрел в серую высь. В голове моей роились те странные мысли, что приходят, когда остаешься один. И, глядя на небо, я тихо шептал ему: «Только ты в этом мире прекрасно», — и думал, что кто-то смотрит сейчас на меня и так же шепчет в ответ: «Поверь, ты не меньшее чудо».
Потом, устроившись у костра, я за раз съел все свои припасы, чтобы спокойно гулять по лесу, не прерывая удовольствие необходимостью делать привал. Покурив, я снова спустился в русло и по нему углубился в лес. С каждой сотней метров русло становилось все уже. А когда я забрел в чащу, то и дело приходилось перелезать через поваленные ветром деревья. Подниматься наверх я не хотел. Во мне пылал ребячий задор, и я видел в том приключение. Носился между осин и орешника, и было мне так легко и свободно. Одному, посреди вселенского ничего, что пугало далеким уханьем, а в голове все было так стройно и ясно, что хотелось всем рассказать какую-нибудь давно позабытую истину. Подойти к прохожему и сказать: «Разве не знали вы, что все мы необъятно огромны и в то же время ничтожно малы? Разница лишь в том, откуда ты смотришь, снаружи или изнутри». Я даже хотел записать, чтобы потом не забыть. Но, как только присел на поваленный ствол, заметил свежую лежанку кабана и сказал сам себе: «Пора делать отсюда ноги», — и лишь в этом была сущая истина.
Потом, поднявшись наверх, я набрел на старый бревенчатый стол, которого прежде не видел. Стоял он рядом с ручьем в трехстах метрах от дороги. Чье-то тихое, укромное место далеко в лесу, где кто-то, наверное, сидя часами, размышлял или просто дышал чистейшим воздухом, пытаясь найти гармонию. Дальше я пошел по дороге, пока тихо спускалась темнота. Вскоре послышались ночные шорохи, и даже шелест листьев начинал казаться зловещим и несущим что-то страшное и сокрытое в ночной глуши. Внутри растекался первобытный страх.
Я жалел, что лето давно миновало и нельзя остаться здесь на всю ночь, как раньше. Лежать на горячей земле. Ощущать ближе к утру, как оседает роса. Или, зарывшись руками в дерн, ждать, пока по пальцам проползет муравей и даже не догадается о том, что я здесь. Он строит свой муравьиный мир, и до меня ему просто нет дела. А утром, проснувшись пораньше, спуститься к пруду, скинуть с себя всю одежду и с разбега прыгнуть в холодную воду, а потом обсыхать на солнце, пока лягушки поют гимн нового дня. Но больше всего я жалел, что в тот момент со мной не было Анохина и Свиренко.
К тому моменту их разногласия стали так отчетливы, что они уже не общались вовсе. Но они оба занимали в моей жизни очень важное место и мне хотелось, чтобы они смогли-таки позабыть разногласия и стать друзьями, как это было когда-то давно. Они оба были важной часть меня. Свиренко символизировал то, о чем я мечтал когда-то в юности. Он был воплощением моего желания к переменам. Мне хотелось, чтобы мы научились быть чуть более эгоистичными. Научились бы требовать для себя благ. А Анохин был важной частью того мира, из которого я вышел. Того, что составляло мою культуру и олицетворяло мое прошлое. Он был тем, кто связывал меня с моим домом.
Если бы они научились понимать друг друга, они смогли мы многое изменить, но вместо этого, они лишь призирали друг друга. И в итоге, Свиренко тонул в гедонизме, не в силах взять ответственность за себя и других, которой ему стоило бы поучиться у Анохина. А Анохин понемногу спивался, поскольку он всегда делал лишь то, что должен, не испытывая при этом никакого удовольствия от своей жизни.
Вскоре я обнаружил, что уже далеко за полночь. Пора было возвращаться, и после небольшого привала я пошел в обратный путь. В темноте я сбился с дороги и, вместо Каменского, вышел в Смородино, а это в шести километрах вверх по М2. Я еще долго ловил машину на трассе и лишь к трем часам ночи вернулся домой.
Следующее утро было таким же блаженным. Кофе, зарядка, душ. До обеда смотрел спектакль на старом цветном телевизоре — «Осквернители праха» по Уильяму Фолкнеру, и ел крекеры, которых в доме у матери всегда было полно. К обеду вдруг объявился мой прежний приятель Александр Язев. Он откуда-то узнал, что я вернулся в городок, и пришел повидаться. Стоял на пороге — оплывший, под глазами черные круги, одетый в синие джинсы и черную спортивную куртку. Я был не очень-то рад его видеть, но все же, из уважения к прежним денькам, вынужден был впустить его в дом и накормить обедом. Язев пытался затащить меня вечером в местный клуб, но я отказался, сославшись на обещание встретиться с Полиной Буниной.
— Ну, ты же с ней не на всю ночь? Приходи. У нас все есть, — Язев приложил к губам большой палец, оттопырив мизинец.
— Я уже пообещал.
