В то время я был любознательным и общительным парнишкой. Мы прониклись искренней симпатией друг к другу и стали «вместе кушать». Это выражение употреблялось в тюрьмах в том случае, когда несколько человек, симпатизирующих друг другу, объединялись как бы в одну «семью». Они держались вместе, рядышком располагались на нарах, вся пища была общая, и, если кого-либо из них оскорбляли, дружно бросались в бой.
К этому времени стаж в воровской жизни был у меня уже солидный, но по молодости лет я еще не имел права называться вором и пользоваться всеми преимуществами, которые давало это звание. Чахотка и Чуб с большим энтузиазмом взялись за мое воспитание. С согласия остальных воров мне было разрешено присутствовать на сходках, правда, без права участия в дебатах. То есть я мог сидеть, набираться разума и помалкивать.
Шла стажировка на звание. Мне давали понять, насколько воровской закон справедливее государственного. Если на партийном собрании решение большинства проголосовавших немедленно вступало в силу, а меньшинство обязано было против своей воли подчиниться большинству, то на воровской сходке все обстояло иначе. Только единогласное мнение могло быть реализовано в жизнь. И совершенно не играл роли индивидуальный авторитет или групповая поддержка. Десять авторитетнейших паханов могли доказывать правильность своей точки зрения одному молодому, незрелому, только что вступившему на путь воровской жизни парню, но имеющему право голоса на сходке. И если он твердо стоял на своей позиции, то решение не могло быть принято до тех пор, пока эти десять не докажут парню свою правоту либо наоборот. Иногда сходки продолжались по несколько суток.
Уважительное отношение друг к другу, независимо от возраста и стажа добавляло шарм воровской романтике. Оказание помощи товарищу в любой ситуации, отказ от работы по идеологическим причинам, дабы не производить материальные ценности для своих классовых врагов, наличие общака для совместных целей и многое, многое другое составляло неписаный воровской закон, нарушение которого в основном, каралось смертью.
Вор не мог послать другого вора на три буквы. Если же это случалось, то оскорбленный имел право на сходке потребовать от оппонента сатисфакции за свои слова по всей строгости закона. Даже простые «мужики», которые вынуждены были, согласно закону, отдавать половину своих посылок и передач ворам, относились к ним с искренним уважением, так как любые недоразумения и споры решались ворами, исходя из норм справедливости, и исключали беспредельные отношения.
После четырехнедельного путешествия в товарном вагоне, который, не торопясь катил по рельсам и торчал на запасных путях различных станций по нескольку суток, мы прибыли в город Чимкент, который и являлся конечным пунктом нашего путешествия.
Кончался апрель, и в Южном Казахстане стояла неимоверная для наших непривычных московских тел жара. Что-то около тридцати пяти градусов. Пешком от вокзала нас довели до зоны. Пропустив через вахту, всех поселили в длинном бараке с решетками на окнах, который выполнял функцию карантина. В нем надлежало прожить двадцать один день, и если за это время ни у кого не обнаружится заразных заболеваний, следовал перевод в зону на общих основаниях. Барак заперли на замок. Одного лишь Ваську Чахотку, учитывая его заболевание, поместили в больницу, которая находилась в зоне.
Лагерь был довольно большой - около тысячи человек. Основная масса - казахи и узбеки, осужденные за различные преступления. Было еще пятьдесят чеченцев, которые сидели за переход границы и контрабанду. Вожаком у них был Хасан. Поговаривали, что он родственник какого-то иранского хана. Вот эти-то чеченцы, имевшие сроки по двадцать пять лет, и держали в страхе всю зону. Отбирая у перепуганных обитателей лагеря посылки и передачи, они выбирали себе самые дефицитные продукты и вещи, а остальное выбрасывали в протекающие по территории арыки. Тот, кто пытался что-то оставить себе, моментально получал нож в бок.
Чеченцев боялись все. И охрана, и надзиратели, и начальство. Каждый считал, что выгоднее обойти конфликт стороной, нежели стать очередной жертвой разъяренных маньяков. Против них даже не возбуждали уголовные дела за убийства, так как пользы от этого не было никакой. Ну дадут двадцать пять, а у него и так столько же. Одна морока. Зато месть неизбежна.
Все они одевались в свою национальную одежду, а у Хасана демонстративно висел на кушаке в металлических, отделанных серебром ножнах огромный остро отточенный двусторонний кинжал. Даже начальник лагеря, встречая Хасана, вышагивающего по зоне в сопровождении своих телохранителей, смущенно отводил глаза в сторону, невольно сжимаясь под его холодным, пронзительным взглядом.
