- Помнишь, мы говорили об этой девчонке? Наркоманке... Я понял - ты не изменишься. Для тебя люди - никто, пыль. Ты как давил, так и давить будешь... Вот поэтому... Только я дурак. Какой же я дурак! Стас, там в отделе... проверка. Обыск. Сейчас. Езжай туда, ты еще сможешь все исправить, если поторопишься. Наверное...
В животе растопырил иголки огромный колючий еж. Мир не просто пошатнулся - он рушился, распадался на части, погребая его под собой. Исчезали, рассыпались казавшиеся нерушимыми ориентиры, а без них переставало существовать все остальное.
- Где Антон? - дурея от беспокойства, снова повторил Стас. - Что с ним?
Костя тяжело вздохнул и поднялся.
- В пансионате он. У твоей матери. Ты и вправду думал, что я ему что-то сделаю?
Стас, не сдерживаясь, впечатал кулак ему в лицо, откидывая назад.
- Какая же ты мразь, - выплюнул он и быстро забрался в машину. На проверку ему было наплевать - выяснить, все ли в порядке с Антоном, стало гораздо важнее. И Стас, не колеблясь ни минуты, сделал выбор. Он направлялся в пансионат.
Эпилог.
Стасу казалось, что он попал в жернова. Его постоянно допрашивали, как и остальных сотрудников, весь отдел трясло и лихорадило. Показания взяли у каждого, пока приватно, не под протокол - и большинство из них оказались не в пользу Стаса. Даже Баграт, забыв о том, кто ему вернул сына, радостно рассказывал о вымогательстве денег. Все складывалось хуже некуда, но Стас умудрился отделаться малой кровью. Всего лишь увольнением, а не статьей, хотя дело неуклонно двигалось именно в этом направлении. К счастью, у него тоже имелось много щекотливой информации, которая пошла в ход. Следственный комитет принял решение об отказе в возбуждении уголовного дела, а Стас сам написал рапорт. Это увольнение, хоть формально и значилось, как "по собственному", навсегда закрывало ему дорогу обратно в органы.
Антона с матерью он отправил на море, наплевав на учебный год и возможные проблемы. Он очень не хотел, чтобы им трепали нервы дотошными разбирательствами, но мальчишка все понял и сам. В аэропорту он внезапно остановился и оглянулся.
- Мы ведь ее соберем, правда? Железную дорогу... Ты обещал мне ту станцию...
От его взгляда защемило глубоко внутри. Стас неожиданно для самого себя обнял его, прижав на одно-единственное мгновение, а потом оттолкнул.
- Обещал - значит сделаю. Когда я тебе врал?
Антон улыбнулся - беспомощно и растеряно. Он чувствовал беду и, что характерно, ни разу не спросил о Косте, словно понимая причину всего переполоха. Стас ободряюще потрепал его по волосам.
- Прорвемся.
Костю он почти не видел, его показания не читал, хотя и имел такую возможность. Знать, что тот наговорил, не хотелось совершенно. Он накрепко запретил себе даже думать об Артемьеве и, пока шло разбирательство, вполне успешно с этим справлялся. А потом, когда все закончилось, и остались лишь тишина и пустота, накатило снова.
Он пил. Страшно, в одиночестве накачивая себя алкоголем до потери чувствительности. Только так удавалось немного сдерживать разраставшуюся в душе черную дыру, которая высасывала из него все силы. Боли не было - он давно разучился ее чувствовать. Боль можно причинить живому, человеку из плоти и крови. Стас же таковым себя не ощущал.
Он существовал будто параллельно остальному миру, приходя в себя лишь для того, чтобы купить в ближайшем магазине еще сигарет и водки. Все остальное его не интересовало, тонуло в тумане. И в этом забытьи таилось спасение. Можно было не думать, не вспоминать, это избавляло от необходимости собирать себя заново. Так его словно не существовало, ведь того, что всю жизнь служило ему опорой, тоже больше не было.
Были и краткие вспышки просветления. Однажды ему звонила мать, плакала, что-то говорила об Антоне, но Стас просто бросил трубку, а потом отключил телефон. В другой раз, он вытащил сигарету из попавшейся под руку пачки - старой, кажется, даже помятой, будто она валялась где-то не один день - а закурив, удивился непривычно легкому вкусу.
"Костины", - с опозданием дошло до него, и Стас принялся остервенело мять пачку, растирая сигареты в труху. А потом до бессознательности глушил накатившую горечь и обиду. Через некоторое время у него начались галлюцинации.
Он видел Костю. Тот с удивлением оглядывал захламленную гостиную, а в его глазах плескалось незнакомое болезненное выражение. Он что-то говорил, но Стас не слушал - кто же обращает внимание на глюки? А потом ему просто надоело, и он поднялся, пошатываясь, добрел до шкафа, где лежал "левый" ствол, припрятанный когда-то на всякий крайний случай, и, достав его, направил на галлюцинацию.
- Проваливай... - сказал он, с трудом ворочая языком, отвыкшим произносить слова. - Обратно... в... подсознание. То, что я... не дает тебе право... портить мне... белую горячку. Почему опять ты? Где... в конце концов... белочка? Или... человечки.
