— Иди сюда. — Он подвел Юлиану к безмятежно потрескивающему камину, сел в кресло и усадил ее себе на колени. — Раз уж ты не можешь успокоиться, будем переживать вместе. Тебе половина и мне половина. Управимся за полчаса, а там видно будет.
Киприан разорвал упаковку, поделил салфетки поровну и бросил обертку в огонь. Проигнорировав молчаливый укор Марты, которая складывала ширму, а заодно претензии Обормота, который ластился к ноге, как самый настоящий кот, он приступил к уничтожению хозяйского имущества.
Кукушка из стенных часов сонно прокуковала десять. Поздновато для недобрых вестей.
Огонь полакомился ворохом рваной бумаги, затрещал над свеженьким поленом и в качестве благодарности послал Марте щепотку пламенных искр. Марта подарка не оценила. Присутствие рядом неразлучной парочки, да еще в столь предосудительной позе, вынуждало ее отводить взгляд и укрощать кипение ревности. Она никак не могла смириться с тем, что планы по завоеванию Киприана потерпели поражение.
А Киприан раздумывал над дилеммой: разбудить прикорнувшую на плече Юлиану, чтобы отправиться на поиски пропавших, или пусть судьба действует в одиночку?
Выбор пал на второе. В дверь настойчиво заскреблись.
— Сиди, открою, — сказала ему Пелагея. Завернувшись в шаль, она прошелестела юбками в прихожую. Обормот шерсть не дыбил, режим разъяренного шипения не включал, из чего следовал однозначный вывод: гость не опасен. На пороге, вынырнув из разверстой ночной пасти, нетерпеливо прыгал всклокоченный Кекс.
— Ну наконец-то! — обрадовался Пирог. Многострадальная куриная косточка укатилась под тумбу. Он помчался приятелю навстречу, неистово виляя хвостом. Пара зычных приветствий на исконно собачьем языке — и Юлиана протирает глаза, бормоча нелестные слова в адрес всего пёсьего рода. Ладонь Киприана — надежная, горячая — покоится чуть выше талии. Из объятий Морфея выплывать порой такая же мука. Но что поделаешь? Если ты кто-то вроде генерала (пусть в армии у тебя всего две шкодливых шмакодявки), надо время от времени показывать, кто главный. Иначе отобьются от рук и уйдут в самоволку.
— Явился? — взыскательно осведомилась Юлиана, слезая с кресла. Тотчас про себя отметила, какой Кекс бодрый и, судя по всему, сытый. — А Майю где потерял?
— Съел по дороге? — предположил Пирог.
— Она осталась со своей бабушкой, — сообщил Кекс и потрусил к камину, где вальяжно растянулся на подстилке. Юлиана уперла руки в бока и открыла рот, чтобы окатить шпиона градом вопросов. Но Пелагея ее опередила.
— Погоди. Какая такая бабушка? — удивилась она. — У нее ведь только дед.
Кекс поудобнее устроил на лапах мохнатую голову, лениво приоткрыл глаза и скучающим тоном доложил: стоит в селе отверженных изба с облупившимися синими стенами, мышами в подвале и старушенцией, у которой не все дома. Старушенция любит давать ночлег изгнанникам, печет диковинные сладости, и зовут ее, кажется, Дорофеей.
— Печенье с предсказаниями? — оживилась Пелагея. — Помню, помню.
— А с чего ты взял, что Дорофея приходится Майе бабушкой? — не унималась Юлиана.
— Когда мы вломились в избу, спасаясь от Яроведа, там был портрет, — объяснил Кекс. — В рамке за стеклом двое людей. Улыбаются, стоят в обнимку. Деда Майя сразу узнала. Начала приставать к Дорофее, спрашивать, кто и когда их запечатлел. Сперва старушка мычала что-то невнятное. А потом ее вроде как подменили. На лице осмысленное выражение, слова внятные. Правда, в основном, междометия. Она уронила противень с печеньем и едва не удавила девочку. Само собой, на радостях. Ну, а я, пока суд да дело, печенье быстренько подъел. Вместе с предсказаниями. Не пропадать же добру.
— То есть, ты бросил Майю одну у незнакомой спятившей старухи?! — взвилась Юлиана. — А если она девочку заодно с тестом в печь?
— Да говорю же, бабушка теперь вменяемая, — устало возразил Кекс и закрыл оба глаза, давая понять, что допрос окончен.
Со стороны дивана донеслось шуршание не то юбок, не то палой листвы. Теора — вновь красивая, излучающая здоровье и благоухающая мятой — поднялась с подушек и, увлекая за собой плоскую, донельзя истощенную тень Незримого, приблизилась к Юлиане.
— Мы были у Дорофеи. Она безобидна. Если к ней вернулся рассудок, за девочку можно не беспокоиться.
Юлиана заправила локон за ухо и прошлась по гостиной. Ни рассказ Кекса, ни заверения Теоры не рассеяли ее тревогу. Тревога скреблась в душу заледеневшими когтями, отражалась в глазах черного кота, отдавалась зудом в пальцах и к Майе не имела уже никакого отношения.
У Пересвета тоже чесались руки. Правда, по несколько иной причине. На работе ему отвесили подзатыльник за халатность в обращении с печатной машинкой. Василиса застукала его за поеданием бутерброда над клавишами и немедленно задействовала свое излюбленное средство по выбиванию дури из голов подчиненных. Сейчас Пересвету страшно хотелось кому-нибудь двинуть.
