— Глупый закон. А если у меня нет кандидатуры врача? А если я прошу, чтобы выбрала психиатра жена? Потом — почему вы не сказали мне вашу трактовку закона сразу? Я бы все же предложил своего психиатра. Давайте бумагу, я напишу заявление.
— Уже поздно. Пора отъезжать. За вами пришел конвой.
— Вы просто подлец. Вы не только служите в бесчеловечной организации, но и проявляете бесчеловечную инициативу.
— Ну, зачем же нервничать? Проедетесь в Москву и, если здоровы окажетесь, вернетесь к нам.
Путешествие в вагоне я описывать подробно не буду: оно уже так часто описывалось в воспоминаниях советских зэков.
Сначала воронок до Лукьяновской уголовной тюрьмы. В воронке посадили меня в бокс — узкое, душное помещение. Я со своей несгибающейся ногой ни сидеть, ни стоять не мог. У Лукьяновки стояли больше часа. Начал протестовать, так как не выдерживал бокса.
Нагрузили несколько воронков зэками — и на вокзал, как раз к тем местам, где когда-то бродили с сыном по речушке Лыбидь (названной так в честь той самой сестры основателя Киева, картину о которой подарила моей сестре Алла Горская).
У вагона стояла вохра с собаками. Собаки глухо гавкали на нас. Меня посадили в отдельную камеру-купе, с зарешеченной дверью. Окна на противоположной стороне коридора занавешены. Возле моей камеры — женщины, набитое битком «купе». Шум, гам, крики конвоя и зэков. Считают, проверяют по фотографиям на папках с «делом».
Со мной — специальный провожающий, надзиратель тюрьмы.
В дороге основная тема перебранок с конвоем — вода (всем дают есть селедку) и туалет.
— Пить!..
Через полчаса, час приносят попить.
— Сцать!..
Кричит весь вагон. Старушкасоседка, член партии («хищение государственного имущества в небольших размерах»), шамкает:
— Солдатик! Скажи начальнику, что у меня больной мочевой пузырь.
— Не надо было воду пить, бабуся!
И пошло, и пошло…
Наконец, в положенное время начинают водить в туалет. Женщины по дороге заглядывают в «камеры». Мужчины восторженно вопят, «распределяют» женщин между собой.
После туалета все, умиротворенные, ведут неторопливые разговоры: кто, за что, сколько получил, с кем встречался. Завязываются «романы». Солдатиков просят передать «бабам» пожрать, «мужикам» от «баб» — курево.
Моя старушка спрашивает:
— А вы за что сидите, сосед? Гомосексуалист?
(Мысль понятная — кого же еще могут посадить от
дельно от всех.)
— Да нет, политик.
— Как политик? Разве за политику продолжают сажать?
— Еще как!..
— Неужели как при Сталине?
— Да нет, помене.
Она начинает стесняться передо мной за свою статью. Все-таки член партии, а так безыдейно села. Объясняет, что работала на молочном заводе:
— Вы же знаете, все тянут продукты домой. И меня поймали с маслом. Разозлились на меня на проходной и подловили.
Зэки ей кричат:
— Врешь, старая! Воровала целой машиной. За пару килограмм не посадят.
Старушка обижается. Что она, хищница, спекулянтка? Для себя брала, а не на продажу. В последнее никто не верит. Она все подчеркивает «брала», не желая произносить «крала».
Ее «товарки» начинают рассказывать, где что крадут, как крадут и сколько получают за кражу.
Бабоньки пожаловались еще немного на жизнь и, заскучав, перешли к «романтике» этапной.
— Сереженька, ты в какой камере был?
— 342.
— А! Над тобой Галька Сука сидела с коблом!..
— Да! Она мне «ксивы» писала.
— Она толстая!
— Я знаю. Видел ее на дворике.
— Она, дура, подхватила у одного. Трам-там-там…
Моя старушка стыдит малолетку. Малолетка обзывает ее по матушке.
Что значит партейный человек… И здесь воспитывает подрастающее поколение, зараженное ветрами Запада.
Малолетка заводит похабную песню:
А он с нею на кровать,
И давай роман читать,
Читал, читал, не дочитал…
Дальше идет история а ля «Декамерон»…
— Машка! Перепиши мне. Хорошая песня.
— Давай бумагу, Васенька.
Я восхищенно делаю пометку в записной книжке: игра словами «роман читать».
Романтика лагерей…
Взвейтесь кострами, синие ночи, — поют пионеры.
Вы здесь из искры раздували пламя,
Спасибо Вам, я греюсь у костра…
Последнее — о Сталине из популярной песни лагерей.
«Лингвистические» размышления уводят меня из «купе», вырывают из непосредственно данного этапного «контекста» блатных «ксив» и романов… на широкие просторы моей страны — географические и исторические.
Вспоминаю рассказ старой зэчки о ее романе с афганским ханом. Хан у себя в Афганистане вдруг проникся коммунистической идеологией и приехал в страну победившего социализма. Но его не поняли, и он загремел в лагеря.
Из своей камеры он спускал ей «коня», т. е. ксиву на нитке. Она прочитывала его признания не без удовольствия. С каждой запиской хан смелел. Стал описывать свою страсть, свои мечты. Когда князь обнаглел настолько, что перешел к ханскому пути в любви, она отказала ему в переписке. Хан страдал, а они хохотали над его карнавальной трагедией: хан-коммунист живет еще любовными мечтами тысячелетней давности, но принужден его единомышленниками жить по законам гулагной романтики.
