Мы живем на этапном этапе развития России. Недаром слово «этап» из учебников по историческому материализму, истории партии, политической экономии перекочевало в блатной жаргон и зажило новой жизнью, как и слово «лагерь», а теперь, благодаря Солженицыну, — «архипелаг ГУЛаг».
Но не стоит вырывать новый этап из истории. По этапу гнали славян татаро-монголы. По этапу пошли в рудники Сибири «хранить гордое терпение» декабристы. По этапу шагал Достоевский, ехал поэт Полежаев. Па новом этапе истории России при либеральном Александре П по этапам шли восставшие поляки, затем народовольцы.
Наконец Председатель Совета Министров Столыпин усовершенствовал, механизировал этапный путь. У Запада заимствовали поезда, паровоз, и зэки стали ехать в Сибирь в «Столыпине», в столыпинских вагонах. О Столыпине помнят теперь только интеллигенты, но «Столыпин» хорошо знают рабочие и крестьяне. Увековечить хотел он самодержавную Русь с помощью новоиспеченных «серых баронов» (как умолял он историю подарить ему 20 лет для создания опоры самодержавию), а увековечил себя в этапных вагонах.
Весь путь России — этап.
Наши газеты любят писать о «зеленой улице» прогрессу, новшествам, новаторству. А в тюрьме я узнал о происхождении выражения «зеленая аллея». Так называли проход между рядами солдат, через который проходил провинившийся солдатик, а его били поочередно зелеными прутьями или шпицрутенами. Он умирал под палками, а царь-батюшка гордо заявлял Западу, что нет у нас смертной казни.
Этап — путь в неизведанное, зеленая улица, аллея…
… Озеро милое, милая Родина…
И мчится по ухабистым этапам истории Русь-тройка, в страхе перед ее величием останавливаются или отшатываются народы… И тащит эта тройка-«столыпин» за собой Украину, Литву, Грузию, Молдавию, все братские и небратские народы.
Пока я занимался филологией и клеветами на историю, «Столыпин» остановился, и кто-то завопил:
«Станция Березай, кому надо вылезай!»
Харьков. Стоянка на вокзале, воронки, тюрьма на Холодной Горе.
Грязная камера — «тройник» (на троих). Окна выбиты. Слышны крики из камер на прогулочный дворик:
— Девки, разденьтесь, покажите.
— Пошел, козел вонючий. Вертухаиха стоит.
Звон выбитого стекла. Кто-то выражает свой протест. А я теперь мерзну из-за подобного протеста.
Стены исписаны. Ищу (хоть и понимаю глупость этого поиска) надписи Алтуняна, Недоборы, Левина и Пономарева. Есть одна 1871, но фамилии такой не слышал. Мало ли их по клевете. Я хотел бы увидеть знак от своих «клеветников».
За окном перепалка. Слышно: «Ковырялки. Козлы. Петухи!»
Ужин. Какая склизкая масса. В кормушку заглядывает раздатчик, зэк.
— Статья?
— Политик.
— А-а-а!
С уважением.
Утром зову надзирателя.
— Почитать.
— Не положено пересыльным.
— А что же мне делать?
— Е… стенки.
Все же принес какую-то тягомотину. От скуки читаю. Первая мировая война, революция, гражданская война в Харькове. Холодная гора. И вдруг… Затонский и его маленькая дочь. Я ведь знаком с дочерью. Она мать Иры Рапп, жены Володи Пономарева…
Итак, этапы развертываются и свертываются в кольца, идут «по спирали».
Затонский делает революцию, потом создает советскую власть на Украине, оказывается врагом народа, а потом реабилитируется. Его дочь страдает сначала за отца, потом за выгнанную с работы дочь и посаженного все на ту же Холодную Гору зятя. Дочь едет в лагерь и видит на стене в кабинете начальника лагеря портрет реабилитированного деда. Я ищу на стенках записи Володи и читаю книгу о Затонском.
Замечательный русско-украинский карнавал, поспиральный и поэтапный.
Я насмешливо затянул:
— Широка страна моя родная…
Книга давно прочитана, новой не дают — не положено, замотаю.
Писать и думать об игре неинтересно.
9 мая, день Победы. Надзиратели подобрели — подвыпили.
— Завтра этап.
Один заглядывает ко мне и объясняет, что к вечеру начнут приводить празднующих победу алкашей-хулиганов.
10 мая шмон в боксе, очередь в бане. Какой-то вор подмигивает мне и победоносно вытаскивает откуда-то неположенные иголку и лезвие бритвы. На груди татуировка — Кремль, Ленин, голая баба, которую в деликатное место клюет орел (психоидеология вора-зэка, миф Ленина и Прометея).
Ленина на груди я вижу впервые. В психушке он был у многих. У одного спросил:
— Зачем Ленина наколол?
— Он всю жизнь по тюрьмам, и я тоже.
— Ерунда, он был в тюрьме пару месяцев, на следствии. Получил ссылку.
— Врешь, — с сожалением и негодованием возразил «псих». Но поверил все же.
Ведут к воронкам. На прощанье оглядаюсь на полюбившую надпись на плакате:
«Смысл жизни — в самоотверженном, честном труде для народа».
Как спеца по проблеме смысла жизни приводит меня в карнавальный восторг столь простое, четкое, прозрачное решение «вечной» проблемы тюремщиками. Глупые Экклезиаст, Будда, Толстой, Достоевский, Ницше, Иванов-Разумник. На Холодную б Гору их, всё бы поняли и не мучились бы от всяких там теодицей.
И какой-то смешной человек днем с фонарем выскочил на площадь и закричал:
«Я ищу Бога, я ищу Бога… Вы его убили… И Боги истлевают».
На воротах лагеря под Сталинградом как-то повесили плакат:
