«Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым». А теперь это же записали более философически.
«Прогресс, ребята, движется куда-то…» (Ю.К.)
А в Майданеке нацисты подпевали в том же духе:
«Труд делает свободным…»
Попрощавшись мысленно с пересылкой, сел в воронок с женщинами. Они всячески выражали сочувствие, орали на конвой, чтобы меня посадили в другой бокс, т. к. больная нога не давала мне сидеть, а потолок воронка не давал стоять.
В «Столыпине» возле моей камеры стоял казах. Я попросил его отодвинуть занавески на окне.
— Хочешь посмотреть зелень?
— Да.
— Давно сидишь?
— Не очень.
Он раздвинул занавески. Поля, холмы. Я стал тихо напевать украинские песни. Он слушал, слушал и запел по-казахски.
Потом показал на холмистую местность и сказал, что живет в такой же, с такими же зелеными холмами.
Он знал, что я политик, но этой темы не касался.
Уголовники ненавидят «зверьков», считая их самыми злыми вертухаями. Но мой личный опыт говорит, что самые гнусные — русские и украинцы. Лучше всех прибалты. Среднеазиаты наиболее законопослушны, исполнительны, но никогда не делают на зло зэку.
Вот и этот казах. Когда его просили передать ксиву, он испуганно смотрел, нет ли начальства, и отказывался. Но махорку, еду передавал — со столь же испуганным видом.
За отказ передать ксиву уголовники кричали ему: «зверек», «косой». Он только виновато улыбался и объяснял:
— Лейтенант увидит.
Ночью у женской камеры собралась компания конвоиров. Они расспрашивали малолеток об их похождениях. Малолетки с удовольствием отвечали. Конвойные наглели.
Было очень холодно, т. к. конвой открыл окно как раз против наших камер. Женщины тоже замерзли и просили конвойных уйти и закрыть окно. Но конвой разошелся. Они ведь солдаты и редко встречаются с женщинами столь близко. Да еще со столь откровенно завлекающими, циничными, сгорающими от желания. Я кутался в пальто, но от холода и выкриков конвойных не мог ни спать, ни думать.
Утром в Москве мне попался неплохой конвой. Женщины попросили офицера, чтобы меня поместили в широкий бокс. И я доехал до Лефортовской тюрьмы королем.
Шмон, баня, осмотр врачом, камера.
Не так чисто, как в Киевской тюрьме. Всюду трещины, осыпавшиеся стены. Но зато есть унитаз и умывальник. И много туалетной бумаги. Вот что значит столица первого в мире социалистического государства, а не «провинциальный» Киев. В Киевской у меня были постоянные стычки с надзирателями из-за бумаги. Возле туалета постоянно повторялась все та же унизительная сцена.
Надзиратель выдает клочок бумажки.
— Еще.
Дает.
— Еще.
— Хватит.
Начинается дискуссия.
— Всем хватает, а вам нет. Бумаги на таких не напасешься.
Я поворачиваю и ухожу в камеру. Вызываю дежурного офицера. Через полчаса приходит. Если майор, то дело плохо.
— Почему всем хватает, а вам нет? Вы что — барин?
— Как вам не стыдно спорить с зэком о бумажке? Вы ж офицер, имеете какое-то образование.
Он, выпучив свои белесые бараньи глаза, кричит:
— Прекратите разговоры. Не хотите идти в туалет — не идите.
Сажусь писать «жалобу». Понимаю, что «жалобу» могут использовать психиатры, и потому пишу юмористически. Да и не только поэтому. Унизительно протестовать на тему туалетной бумаги. И хочется посмеяться над ними и над собой. К тому же, не хочется заработать геморрой.
Описываю спор с офицером и обосновываю свою правоту с точки зрения медицинской, философской, юридической и экономической. Пишу о проблеме равенства людей при социализме — равенства юридического, но не физиологического. Офицер жалуется, что страна бедна бумагой, пусть обратится к моей жене. Она обеспечит бумагой всю тюрьму; к тому же, более качественной. Пишу о достоинстве офицерского звания, о жандармских офицерах (цитирую «Былое и думы» Герцена).
Сокамерники хохочут.
Приходит Сапожников, обещает уладить вопрос. Через неделю сцены повторяются. Особенно отличался в этом «пустоглазый», как назвал его Шарапов. У него действительно удивительные глаза — без выражения, без цвета. Несколько раз я обозвал его жандармом. Девушка-надзиратель покраснела, а он хоть бы хны.
Туалетно-фекальная тематика занимает так много места в воспоминаниях потому, что жизнь в тюрьме обнаженно животная, сведена во многом к чисто биологической «проблематике».
Изучив камеру, я попросил книги.
— Библиотекаря пока нет. На, почитай вот книгу.
Том Льва Толстого. Педагогические статьи. Их я прочел впервые. Очень много интересного и близкого. Особенно близка мысль Толстого, что главное в воспитании ребенка — воздействие через бессознательное. Указывает Толстой и на роль игры.
Через день повезли в Институт Сербского. В приемной молодой врач записал мои данные. Побрили, искупали, переодели в больничное и завели в палату. Там сразу же стали подходить один за другим обитатели трехкомнатной палаты.
— Марксист. Мания реформизма и марксизма.
— А! Из Прибалтики? Читал о вас в «Хронике».
— Да. Севрук.
Следующий!
— НДП.
— ???
— Да, неофашист.
Следующий:
— Сионист. Не хотел служить в армии. А вон еще один сионист. Он у нас теоретик. Кандидат медицинских наук.
— А я никто, т. е. ни за что.
— Статья?
— Клевета на строй.
