23 июля из Тифлиса в Пятигорск приехал кавказский военный полицмейстер подполковник Казасси, полный, с маленькими усиками под прямым носом, с холеным властным лицом. 24 июля рано утром, когда Маейр и Бестужев были еще в постели, в квартиру внезапно вошли сам Казасси, недавно назначенный пятигорский комендант полковник Жилинский и жандрамский ротмистр Несмиянов.
— Господин прапорщик, покажите ваши вещи и бумаги!— сказал Казасси.
Бестужев, накинув халат, показал. Прибывшие внимательно осмотрели чемоданы и саквояж, рылись в белье, прощупали подкладку и швы обмундирования.
перелистали все книги, рукописи и письма, вчитываясь в содержание.
Особенно старался найти что-либо недозволенное Несмиянов. В его руках оказались два письма Ксенофонта Полевого, в одном из которых сообщалось о высылке Бестужеву шляпы, изготовленной по заказанной мерке, и книг «Миргорода» Гоголя, «Записок» Данилевского и повести Павлова. Несмиянов подал Казасси письма с радостной улыбкой.
Подполковник неторопливо прочитал письма, загадочно вымолвил:
— Сие любопытно! А где же шляпа?
— Вот, ваше благородие,— снял с гвоздя серую шляпу Несмиянов и услужливо преподнес военному полицмейстеру.
— Подобного рода шляпы носят карбонарии,— осмотрев ее, он пытливо уставился на Бестужева.— Зачем военному человеку шляпа гражданского покроя,' очень напоминающая карбонариев?
— Именно гражданская, военному человеку она ни к чему. Это мне прислали из Петербурга сию шляпу,— поспешно вмешался в разговор Майер. Он опередил Бестужева, зная, что если его друг признается, то злополучная «улика» может навлечь на него серьезные неприятности, вплоть до разжалования в рядовые и, быть может, возвращения в Сибирь.
— Вы подтверждаете, что это не ваша шляпа?— спросил полицмейстер, пристально следя за выражением лица «государственного преступника».
— Да, подтверждаю!”—смело ответил Бестужев.
Казасси в задумчивости, закинув руки за спину, прошелся раза два по комнате, что-то соображая, остановился у стола:
— Письма Полевого и шляпу мы изымаем для дальнейшего расследования. А вы, господа, садитесь за стол и дайте подписку о сохранении обыска в тайне.
Взяв подписку, письма и шляпу, блюстители порядка и спокойствия удалились, едва скрывая разочарование...
О результатах обыска Казасси донес Вельяминову. В своем рапорте он писал, что «при осмотре вещей и бумаг, принадлежащих государственному преступнику прапорщику Бестужеву, коий проживает в выше озна-
ченной квартире, обнаружено письмо, в коем сообщается о высылке шляпы цвета карбонарийского. И шляпа та обнаружена тоже. Но прапорщик Бестужев от нее отказался, а доктор Майер признал, что она его. Сие настораживает...»
Казасси просил Вельяминова принять меры «пресечения с целью разобщения опасной связи указанных выше лиц» и донести по своей инстанции военному министру о принятых мерах пресечения.
Вельяминов, получив рапорт полицмейстера, задумался. Он глубоко уважал доктора Майера за глубокое знание медицины, светлый ум, передовые взгляды. Ценил он и Бестужева: несмотря на то, что последний был «государственным преступником», представил его к производству в прапорщики «за отличия в храбрости, сообразительности в сражениях, умение вдохновить личным примером и повести за собой нижних чинов на победу».
Вельяминов понял, что этих лучших людей надо было спасать. По приказу Вельяминова Бестужев был переведен в Тифлис, в распоряжение барона Розена, который просил накануне отобрать из войск Линии самых храбрых, сообразительных офицеров для назначения в гарнизоны на побережье Черного моря, где стало за последнее время неспокойно. Вельяминов удалил из Пятигорска и своего доктора — пока временно, на зиму, в Темнолесскую крепость, подальше от голубых мундиров и донес по своей инстанции «о мерах пресечения».
Как потом стало известно, Бестужев прожил в Тифлисе до февраля 1837 года. У князя Чавчавадзе, куда он пришел проститься перед отъездом, Александр Александрович увидел всю семью в трауре. Сам князь был бледен, молчал, дочери его были бледны и чем-то расстроены.
— Что случилось?—тревожно спросил Бестужев.
— Погиб Пушкин от раны на дуэли,— дрогнувшим голосом ответила Нина Александровна.
С поникшей головой Бестужев поднялся к монастырю на горе Мтацминда, где в каменном гроте была могила его друга. Войдя в грот, он увидел на постаменте бронзовую фигуру коленопреклоненной скорбящей женщины, а ниже на камне с одной стороны высеченную надпись «Здесь покоится прах Грибоедова», с другой — «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской. Но для
чего тебя пережила любовь моя? Незабвенному его Нина».
Бестужев заказал в монастыре панихиду о трагически погибших друзьях Грибоедове и Пушкине, и когда служитель басовито пропел «За убиенных Александра и Александра», спазм перехватил горло. «Теперь очередь за третьим Александром»,— подумал Бестужев с горечью.
