— Подойдет, господин корнет. У нас глаз наметан. Вы только вошли, а я сразу определил, каков нужен вам размер. И .по ширине плеч, и по талии. Надевайте, нигде не будет жать или морщиться,— расхваливал товар мастер.
Лермонтов надел мундир и оглядел себя в зеркале. Действительно, мундир сидел изящно, подчеркивая ширину плеч и тонкую талию, скрывая легкую сутуловатость.
Лермонтов велел Андрею Ивановичу унести домой мундир, а в новом вышел на бульвар. Остановился перед небольшим домом с вывеской «Депо различных галантерейных, косметических и восточных товаров. Никита Челахов». В витрине были выставлены модные шляпы, французские вина, коробки с турецким табаком, персидские ковры, книги и журналы.
Михаил Юрьевич вошел. За прилавком стоял средних лет армянин с темным лицом и крохотными усиками.
— Нет ли у вас последнего номера журнала «Современник?»
— Все, что есть в мой депо, к вашим услугам, господин прапорщик,— хозяин любезно пригласил гостя пройти вперед и распахнул перед ним дверь в соседнюю комнату, заставленную стеллажами, полными книг. Здесь были и свежие номера столичных журналов. «Да здесь целый книжный магазин!»—обрадовался поэт.
В углу стоял с книгой в руках огромного роста в длинном белом мундире и в сапогах со шпорами белокурый красавец солдат. Увидев вошедшего, он молодцевато вытянулся:
— Честь имею, рядовой Нижегородского драгунского полка Колюбакин!—приятным голосом представился он. -
Лермонтов уже слышал, что здесь поправляет свое здоровье разжалованный из корнетов в солдаты за оскорбление командира полка Колюбакин, воспитанник Царскосельского лицея. О нем говорили, что это человек образованный, но чрезвычайно вспыльчивый, «бешеного нрава». Несколько лет он прослужил на Кавказе, много раз показывал бесстрашие, за что был представлен к- производству в прапорщики. Хотя приказа еще не было, но Колюбакин уже заказал мундир, темно-зеленые широкие казачьи шаровары, купил черкесскую шашку, отделанную серебром, и серебряные с кавказской чернью напатронники на золоченых цепочках.
«Так вот он каков!»—подумал Лермонтов, поглядывая на гиганта, который снова сосредоточенно углубился в чтение книги.
— Что читаете с таким увлечением?—спросил Михаил Юрьевич.
— Нашего Марлинского!—воскликнул Колюба-
кин.—Его сочинения я всегда читаю с восхищением. Но выше всего ставлю повесть «Аммалат-Бек»,— солдат потряс книгой и начал с жаром говорить о достоинствах повести, неистовых страстях, захватывающе изложенных в произведении.
Лермонтов усмехнулся. Его как всегда раздражали пышные фразы. С чуть заметной иронией поэт заметил:
— В юности я так же, как вы, увлекался повестью «Аммалат-Бек».
— В юности?.. А теперь?—насторожился Колюбакин.
— Теперь нахожу характеры, написанные автором, искусственными, хотя сюжет взят из жизни, и многие картины нравов, как говорят, списаны с натуры.
— Что-то подобное писал критик Белинский в журнале «Телескоп»,— словно упрекая за то, что он повторяет чужие слова, сказал Колюбакин.
— Да, у Белинского много верного,— холодно ответил Лермонтов, давая понять, что ненужный разговор следует прекратить, и хотел было подойти к полке и взять последний номер «Современника», но вздрогнул от неожиданно громкого крика:
— Вы так же оскорбляете Марлинского, как этот студент-недоучка!—Лермонтов с недоумением посмотрел на солдата, который угрожающе надвигался на него.— Я этого не оставлю! Мы будем стреляться! Я произведен в офицеры. И как только придет приказ из Петербурга — к барьеру!
— Всегда к вашим услугам,— спокойно ответил Михаил Юрьевич и добавил:—Хотя считаю, что справедливая критика не может оскорблять сочинителя.
Из дверей высунулось испуганное лицо Никиты Че-лахова:
— Господа, что тут происходит?
— Он оскорбил Марлинского!—энергичным жестом показал солдат на прапорщика.
— Это недоразумение, господин Колюбакин. Автор стиха «Смерть поэта» не мог сделать оскорбленье,— пытался успокоить хозяин лавки разбушевавшегося посетителя.
Колюбакин опешил. Только что белое, с налитыми гневом глазами лицо его вдруг залилось краской стыда, солдат растерянно начал извиняться:
— О, простите меня, простите! Я слышал, что автор стихов «Смерть поэта»,— гусарский корнет, а на вас мундир Нижегородского драгунского полка,— Колюба-кин подошел ближе, и Лермонтову показалось, что он собирается заключить его в объятья. Поэт с опаской отступил: такой если прижмет в порыве «нежной» страсти, косточки затрещат. А Колюбакин, словно ничего между ними не произошло, заговорил:
— И хорошо, что вы попали на Кавказ. Вы многому здесь научитесь, многое поймете. Кавказ лечит от всего порочного нашу молодежь. Здесь и началось мое настоящее воспитание. Избалованным, легкомысленным юношей попал я сюда и прошел школу у своего товарища по цепи — русского солдата. От него получил закал человечности. Кто видел солдат только в строю, тот их не знает. Надо есть, спать с ними, быть в карауле, лежать в морозную ночь в секрете, идти плечо в плечо в атаку...
