В Тифлисе мне удалось навестить вдову Грибоедова Нину Александровну. После трагической гибели мужа она заточила себя в доме своего отца князя Чавчавадзе. Горожане видели ее только около могилы мужа у монастыря на горе Мтацминда. О ее необыкновенной преданности покойному супругу все отзывались восторженно: в семнадцать лет осталась вдовой такая красавица, поэтичная и благородная душа! Сколько достойных людей предлагали ей руку и сердце. Но нет, любовь к мужу была и осталась для нее единственой нитью, связывающей ее с жизнью. Князь Александр Гарсеванович, человек передовых убеждений, говорил со мной о царском самодержавии, о бедности народа, о восстании на Сенатской площади. Мне не забыть строк, которые прочел в тот вечер князь:
Горе миру, где злодей владыка,
Где лжецов разгуливает клика,
Где, загубленная дико,
Слезы льет Свобода,
Горе вам, душителям народа!
Частые посещения Тифлиса, встречи Бестужева с декабристами не прошли незамеченными; тайные агенты донесли главнокомандующему Паскевичу. Паскевич приказал схватить «государственного преступника» ночью, а это было зимой, и верхом, без теплой одежды препроводить в Дербент, который называли кавказской Сибирью, местом ссылки проштрафившихся солдат.
В Дербенте его определили в подчинение фельдфебелю, который заставлял часами на корточках двигаться «гусиным шагом» или стоять на карауле под нещадно палящим солнцем. Как сейчас Майер слышал слова своего друга, сказанные тогда в щербаковской квартире: «Не поверите, Николай Васильевич, что там, в Дербенте, в такой ужасной, гнетущей обстановкве, я рискнул заняться любимым моим делом — литературным творчеством. Писал урывками, когда тиран мой ударялся в пьянство, а пил он, бывало, неделями. Это и дало мне возможность написать повесть «Испытание». Поставить свою фамилию было бессмысленно — не напечатают, воспользовался псевдонимом, под которым я иногда печатался раньше —«А. Марлинский». Отправил рукопись в Петербург Гречу, издателю журнала «Сын отечества». И, представьте себе, Греч опубликовал ее. Спустя время написал вторую, третью.
Как выяснилось позже, Белинский в «Литературных мечтаниях» высоко оценил повести Марлинского, а после опубликования «Аммалат-Бека» писал, что Марлин-ский один из самых примечательных русских литераторов: «Он теперь безусловно пользуется огромным авторитетом; теперь перед ним все на коленях».
Может быть, эта оценка Белинского какую-то роль сыграла, может быть, то, что Паскевич уехал в Варшаву и на пост главнокомандующего войсками назначили барона Розена, который питал к Бестужеву симпатию, в конце тридцать третьего года его перевели в первый грузинский батальон, квартировавший в Ахалцихе. Дербент провожал декабриста, кто верхом, кто пешком: с бубнами, с песнями и плясками дагестанцы шли рядом со своим «Искандер-беком» до реки Самур.
Бестужев рассказывал, что из Ахалциха перевели его в Ставрополь, в распоряжение командующего Кавказской линией генерала Вельяминова, который между прочим сказал ссыльному: «Уж вы постарайтесь, а я
вас отмечу».
Николай Васильевич видел, с каким нетерпением ожидал Александр Александрович приказа о назначении его на правый фланг Линии, где шли горячие бои с горцами. Он мечтал сделать все возможное, чтобы отличиться в сражениях и получить первый офицерский чин, дающий право на прощение «старых грехов» и выход в отставку...
И вот теперь, через два года, перед Майером на диване лежал его ставропольский друг. Он получил офицерский чин. Но какой ценой? Дважды на Кубани был ранен. До предела истощенный организм не мог сопротивляться болезням. Скулы обтянуты землистого цвета кожей. Глядя на Бестужева, Майер удивлялся, как может человек, перенесший такие муки и страдания, все-таки остаться живым. Мало того, заниматься украдкой литературой, а на фронте сражаться с неприятелем в смертельных атаках. Поистине всесилен, велик человек!
Николай Васильевич поправил одеяло, сползшее с впалой груди Бестужева, взял костлявую руку, сосчитал пульс: «Ничего, друг. Мы еще поборемся за твою
жизнь...»
В Петербурге вскоре узнали, что прапорщик Бестужев был отпущен генералом Вельяминовым на лечение в Пятигорск и живет на квартире доктора Майер а, того самого, о котором поступило два тайных донесения. Бенкендорф обратился к главнокомандующему войсками на Кавказе барону Розену со специальным отношением:
. «Государь император, получив достойным образом сведения о неблагонамеренном расположении находящегося на службе во вверенном вам Отдельном Кавказском корпусе государственного преступника, хотя не изволит давать сведениям сим полной веры, не менее того изъявил высочайшую волю, дабы вы... приказали внезапным образом осмотреть все его вещи и бумаги и о последнем уведомить меня для доклада Его Императорскому Величеству».
