Еще тогда, несколько лет назад, Белинский считал Сатина, человека образованного, гуманного, но склонного к ленивой мечтательности, непригодным для жестокой борьбы с самодержавием, которую вели кружковцы Герцена. Для такой борьбы он был слишком нежен, хрупок и мил, как нежная девушка со слабым характером. Теперь же, после тяжелой ссылки в Симбирске, он был совсем сломлен и беспомощен. Белинскому по-челеве-чески жалко было Сатина, он хотел поддержать его и потому согласился посетить его квартиру.
— А я подготовил вам сюрприз!—улыбаясь, сказал Сатин.
— Какой же?
— Уговорил прийти на встречу с вами нашего университетского товарища Мишеля Лермонтова.
— Лермонтов разве здесь?
— Лечится.
Белинский хотя и знал, что Сатин учился с Лермонтовым в Московском университете, но не помнил его. Обратить внимание на молодого поэта заставило Виссариона Григорьевича нашумевшее в Петербурге дело о стихотворении «Смерть поэта», в котором критик сразу почувствовал всю силу политического обвинения самодержавию. И теперь с интересом согласился встретиться с подающим надежды литератором.
Они вышли из ресторации, пошли по Дворянской улице вверх к усадьбе Арешева: здесь в одном из домов жил Сатин. В просторной комнате стол был завален книгами и журналами, книги были и на полках: беллетристика, философия, экономика, религия. «Неужели все это Николай привез с собой из Симбирска?—удивился Белинский.
— А где же твой «сюрприз»?
Тот обеспокоенно взглянул на часы, потом подошел к окну и тихо сказал:—А вот и он.
Открылась дверь, в комнату шагнул прапорщик, придерживая левой рукой саблю, чтобы она не стукнула о порог. Виссариону Григорьевичу бросилось в глаза смуглое лицо с выразительным взглядом, припухлый, словно у ребенка, рот, широкоплечая невысокая фигура.
— Мишель, это Виссарион Григорьевич, познакомь-тесь,—сказал Сатин, приветливо кивнув в сторону Белинского. Он ожидал, что Лермонтов подаст критику руку. Но молодой поэт сдержанно поклонился. Сел и бесцеремонно стал изучать лицо московского гостя. Увидев, что Белинский не выдержал его взгляда и смутился, опустив глаза, Лермонтов усмехнулся и отвернулся от знаменитого критика с разочарованным видом. Весело, с хохотом принялся рассказывать Сатину курортные сплетни.
Виссарион Григорьевич испытывал чувство досады: автор известных стихотворений казался пустым светским болтуном. Чтобы убедиться в том, что ошибается, Белинский сказал:
— Михаил Юрьевич, а мы с вами почти земляки. Я родился и вырос в Чембаре, а вы росли в Тарханах. Нас разделяли всего четырнадцать верст.
— Да, почти,— с холодной благосклонностью ответил Лермонтов и опять принялся рассказывать Сатину про какого-то князя, которого любовница застигла в объятиях хорошенькой банщицы Дашеньки.
«Да перестаньте дурачиться!»—хотел сказать Белинский, но, увидев, что Лермонтов взял с полки книги Дидро и Вольтера и поставил обратно, Виссарион Григорьевич спросил:
— Что, не нравятся французские энциклопедисты?
Михаил Юрьевич насмешливо посмотрел на критика:
— Дидро?.. У нас в юнкерском училище о нем говорили: «Люблю Дидро, ума ведро»— не много ли?— и захохотал.
Белинский чувствовал, что вот-вот взорвется, тяжело нахмурил брови и твердым голосом спросил:
— И о великом Вольтере вы такого же мнения?
— Относительно вашего Вольтера я вот что скажу. Если бы он теперь явился к вам в Чембар, его ни в один дом не взяли бы в гувернеры.
Виссарион Григорьевич побледнел, с возмущением глядя на прапорщика, который, опираясь рукой на эфес сабли, отвечал ему явно вызывающим на ссору взглядом.
— Ну и «сюрприз» вы мне приготовили!—бросил Белинский Сатину, схватил фуражку и быстро вышел.
— Мишель, зачем ты с ним так?—с мягким укором спросил Сатин.— Белинский замечательно умный человек. У вас мог получиться интересный разговор. Зачем ты всех вышучивал, даже Вольтера?..
— А я не вышучивал!—вдруг серьезно сказал Лермонтов, взял со стола журнал «Молва», развернул его, показал на статью:
— Вот твой Белинский сам же пишет, что автори
тет Вольтера упал. Даже в провинции его признают только разве какие-нибудь дряхлые свидетели «времен очаковских и покоренья Крыма». Вот здесь послушай что написано: «Вольтер во все течение своей долгой
жизни никогда не умел сохранить собственного достоинства. Наперсник королей, идол Европы, первый писатель своего века, предводитель умов и современного мнения, Вольтер и в старости не привлекал уважения к своим сединам: лавры, их покрывающие, были обрызганы грязью. Он не имел самоуважения и не чувствовал необходимости в уважении людей...»—Лермонтов бросил журнал на стол и продолжал с горячностью:— Если ты не читал эту статью, то прочти, и ты поймешь, что есть два Вольтера. Я сказал Белинскому не о поэте, не о человеке огромного ума, а о Вольтере — придворном прихлебателе, льстеце, бывшем на содержании у королей.
Сатин вскочил с дивана, кинулся к двери, но Михаил Юрьевич остановил его:— Ты куда?
— Вернуть Белинского. Произошло недоразумение. Ты объясни ему.
— Не к спеху. Еще встретимся когда-нибудь...
