Оливье продолжал обескуражено обводить глазами устроенный им беспорядок и несмело улыбнулся мне, когда я поднялась и с грозным видом направилась выяснять суть. Мое терпение и доброта кончились, и я собиралась разобраться с этой заграничной пташкой, даже если для этого придется выволочь его из дома силой. Возникла шальная мысль позвонить и позвать Марата, который бы точно не преминул возможностью воспользоваться случаем и что-нибудь сделать с этим сахарным существом. Но мысль умерла в зародыше, стоило только глянуть на испорченный телефон, а следом загореться жаждой кровной мести за дорогие моему сердцу вещи.
Да и, говоря откровенно, мне уже давно надоело уживаться в одном доме с непонятно отчего задержавшимся парнем, который, к тому же, постоянно лез ко мне, чтобы пообщаться, вместе приготовить ужин и потренироваться в русском языке. Мое молчание и пренебрежение, а также откровенно равнодушный взгляд, казалось, только еще больше раззадоривали общительного Оливье, и он с ежедневной прытью подавался ко мне с дружелюбными порывами. Не знаю, что наплел Миша родителям, но они воспринимали все так, словно в том, что у нас ни с того ни с сего поселился иностранец, не было ничего странного. С братом я все еще держала дистанцию и общалась только в случаях крайней необходимости, но в какой-то момент мое терпение дало трещину, и я влетела к нему в комнату с вопросом и жаждой расправы.
– Когда нужно, тогда и уедет, – в довольной резкой манере ответил мне брат и задумчиво добавил, – Кстати, твой новый дружок мог бы в этом и посодействовать, – он явно намекал на Северского и злил меня этим еще больше. Я так и не простила брату его стремления решать все за меня, его своенравие и пренебрежение моими желаниями; я все еще беспокоилась за него, беспокоилась, потому что видела, как он уставал в последнее время, как у него на лице все сильнее проглядывали темные круги, а во взгляде сквозили отрешенность от всех и даже какое-то злое безразличие. Кажется, он уже сам не был рад от того, во что влез, и страдал, что ему приходится разгребать всю эту массу, свалившуюся на него. Памятуя о словах Северского, я однажды попыталась возродить нашу доверительную близость и попробовала узнать что происходит в жизни у брата, как это связано с Северским, Дюпоном, Татарским и мной, но была отрезана от него стеной нежелания разговаривать на темы, которые не имеют ко мне отношения. С тех пор мы злились друг на друга и молчаливо боролись за право зваться человеком с самым убийственным взглядом. В любом случае, брат был последним человеком, кто бы сейчас помог мне разобраться со светлым явлением француза передо мной.
– Что случилось? – медленно и четко спросила я, заставляя его понимать меня если не самими словами, то всем своим видом и грозным, почти что прожигающим, взглядом. Француз то ли притворился, что не понимает, то ли действительно что-то пытался мне объяснить, но его быстрый язык звучал для меня не проще, чем какое-то дьявольское заклинание. Даже отчаянный фейспалм, увы, не заставил меня лучше понимать французскую речь, а Оливье так и не сказал ни единого слова по-русски. Мое отчаяние усугублялось еще и отсутствием в моей жизни телефона, а также платья. И если до этого я поражалась потрясающе предусмотрительной цепочке событий, преследующих меня с начало этого учебного года, то теперь не сомневалась, что ничего не бывает просто так, а если и бывает, то потом оборачивается такой стороной, что лучше бы вообще ничего не было.
В отчаянии я совершила неудачную попытку убийства, нацелившись на непутевого понаехавшего подвернувшимся под руку томом сонат Бетховена, добившись лишь молитвенно сложенных ладошек и невероятно жалостливого лица. В тот момент, когда я убедительно трясла перед присевшим от испуга на пол Оливье сломанным телефоном, на шум прибежал брат и уставился на разыгрывающуюся перед ним сцену сначала в недоумении, а затем с усмешкой. Но, кажется, я мастерски перевоплотилась в убивателя взглядом, так как даже Миша стушевался, когда я на него грозно посмотрела. Он торопливо отвел смеющиеся глаза и откашлялся в сжатый кулак, скрывая смешок.
– Что у вас тут произошло? – спросил он, подходя ближе и рассматривая почившие с миром предметы.
– Не поверишь, у меня тот же вопрос, – ответила я, все еще сверля взглядом несчастного Оливье, – Давай, поговори со своим родным Гуглом, пусть он поведает нам правду, – съязвила я, выискивая способы выплеснуть накопившуюся бурю страстей. Последняя капля обещала случиться очень скоро, и хотя я не относилась к числу особо буйных особ, могла, по крайней мере, совершить что-нибудь выходящее из рамок моего привычного поведения.
– Воу, Шелест, – вскинул руки брат, мгновенно уловив мое настроение, – Давай, ты успокоишься, и мы все вместе решим, что делать. Я уверен, что Оливье, – в этот момент даже Миша с сомнением посмотрел на скрюченную на полу сахарную французскую массу, – Сможет всё с легкостью объяснить, – Миша широко и явно фальшиво улыбнулся и достал из кармана свой телефон, чем вызвал у меня вздох сожаления.
