– Ты слишком красиво раскидываешься способностями. Этим не завуалируешь то, чего нельзя изменить.
– Люди ошибаются. А потом прощают и двигаются дальше. Так это устроено.
– А, может быть, мне нет до них дела. Скорее всего, это правда, и мне всё равно, я всегда игнорировала других людей, почему же я должна делать как все? Ты же это знаешь.
– Хорошо. Хорошо, – повторил он и поднялся, сделал несколько суетливых шагов и подозрительно посмотрел куда-то за мою спину, потом странно повёл глазами, но снова вернулся ко мне взглядом, – Я не хочу на тебя давить. Кто бы ни был с тобой, всё равно он не сможет встать между нами и нашей близостью, а я буду ждать. Я подожду, слышишь? Пока ты не простишь, пока не поймёшь, что все это правда, что я твой. Только помни, что я жду тебя, в этот день или любой другой. Но лучший подарок – это видеть тебя рядом. Всегда, – Вася ещё какое-то время смотрел на меня, потом развернулся и ушёл. Вскоре его машина скрылась за поворотом.
Ночь коротка для двоих и бесконечна для одиночества, ее очарование, сглаживающее острые углы и глубже очерчивающее чувства всегда пробуждало во мне чрезмерную мечтательность и трепетность. Время для красивых слов, долгих взглядов и любви, когда слезы кажутся более горькими, а улыбки загадочными и многообещающими, когда таинственный блеск глаз отражает звездное небо, а прикосновения вызывают трепет. Когда нет места ни для кого, и всех можно заменить одним единственным человеком, которого, к сожалению, ни оказывается рядом. Вася прервал наш с Маратом почти откровенный разговор и увёз с собой желание наслаждаться ночью. Конечно, Северский не был настолько крутым телепатом, чтобы понять, что его присутствие сейчас заставило бы меня сделать шаг навстречу, что один его вид, его взгляд и экономная улыбка заставили бы забыть о том, что всё не так и всё не то. Я хотела, чтобы этот красивый парень был рядом и говорил мне о том, что спрячет меня от любого встречного ветра, но боялась, что если позову, то он не придёт, поэтому, помечтав и повздыхав, отправилась домой, где родители и брат наверняка уже успокоились и легли спать, чтобы приготовиться ко второму этапу промывания мозгов нерадивой дочери. Мама и папа, как и ожидалось, встали на сторону Миши, отчитали меня за мое халатное отношение к образованию, поставили ультиматум о том, чтобы я и думать больше не смела о работе в театре и прекратила общаться с парнем, из-за которого стала своенравной и легкомысленной. На этих словах Миша чуть-чуть напрягся, но лица не потерял и даже смело посмотрел мне в глаза с читаемыми в них упрямостью и уверенностью в своей правоте. Мне было трудно выносить это, я не могла ничего решить, я не могла больше ломаться под них, но и мириться с их гневными взглядами и напором тоже не могла. Я сбежала и ждала какого-то чуда, или знака.
И вот, остановившись в подъезде, замерев в темноте на первом лестничном пролёте, я его наконец дождалась.
Музыка играла тихо, едва слышно, и я решила, что мне показалось. Но мелодия была узнаваемой, пробирала до кончиков пальцев и точно не должна была звучать посреди ночи в глубине моего двора, где даже свет мягко посапывал оранжевыми ореолами вокруг фонарей. Я стояла и не шевелилась, слушала Рахманинова, не верила, но все равно подавалась навстречу музыке. Пальцы трепетали и вели меня к ней. Но едва я вышла из подъезда, мелодия стихла, словно напугавшись нежданного слушателя. Я огляделась по сторонам, но не обнаружила признаков жизни. Только машина приютилась под кустистым кленом, да мошкара копошилась около источника света.
Перед тем как вернуться, я глянула на небо, которое подмигивало мне миллионами глаз-звёзд и улыбалось тонкой улыбкой месяца. Сегодня я распечатала дверь, которую насильственно держала закрытой последние несколько лет. И пускай знаки придумывают люди, чтобы делать выбор, когда очевидный вариант теряется в нескольких, я все равно решилась сделать шаг. Слишком много знаков сошлись на том, что мне предстояло посадить свою мечту в землю и взращивать в тяжелых условиях. Но я была уверена, что справлюсь, ведь мне обещали в этом помочь.
