Срочная радиопередача пришла рано утром, принимал ее лично подполковник Тихонов, дежуривший на рации. Сейчас прием информации занимает одну тысячную долю секунды – именно такой продолжительности информационный пакет, в котором сжаты все необходимые сведения, идет с вращающегося на околоземной орбите спутника на наземную антенну. Не надо расшифровывать по таблице, на что раньше уходило по нескольку часов. Принятая информация загружается в полевой ноутбук и расшифровывается автоматически, появляясь на экране в виде формализованного приказа. Подполковника, читавшего с ноутбука книгу, привлек внимание негромкий звуковой сигнал, он свернул книгу, прочел текст появившегося на экране приказа и ощутил знакомое покалывающее возбуждение. Как в самолете перед…надцатым прыжком – до того, как ты напрыгаешь «…надцать» прыжков – перед прыжком ты не чувствуешь ничего, кроме страха.
Подполковник постучал по крыше машины, открылась дверь.
– Кто там?
– Я, господин подполковник. – Из машины вылез мгновенно проснувшийся Бес.
– Собирай офицеров.
– Государь принял решение об общем наступлении, господа…
Сказав это, подполковник Тихонов прервался, осмотрел офицеров. Кто-то привычно мрачен, кто-то, наоборот, улыбается. Голощапов, известный матерщинник, сказал – давно, б…, пора.
– Наша задача, господа, провести доразведку аэродромов Варамин и Карчак, захватить их, не допустить разрушения ВПП, а если она уже будет разрушена – сообщить в штаб операции. Мы должны обеспечить десантирование на эти аэродромы сорок четвертой десантно-штурмовой дивизии со всем личным составом и всей техникой. Вместе с десантниками прибудут вертолеты для нас и локальный штаб сил специальных операций. После выполнения задания первого этапа мы поступаем в распоряжение штаба. Вопросы?
– Нас же на заложников натаскивали?
– Приказ есть приказ. Вероятно, наверху что-то знают про заложников, чего не знаем мы. В любом случае приказ не обсуждается.
– Как захватывать? А если там танки?
– Танки будем уничтожать. Но все – по сигналу.
– Авиация?
– По запросу. Но только после сигнала «общий». Определить цели мы должны сами, и никто нам не поможет, если мы вляпаемся с самого начала.
– Правила огня?
– Свободный огонь. Все, кого вы видите и кто не принадлежит к русской армии, – противники. Но только тихо.
– Технические средства разведки?
– Разрешено все.
Это редко бывает, когда разрешено все. И, черт возьми, это приятно – действовать, когда все разрешено…
Подполковник Тихонов посмотрел на часы – он был старшим по званию и решения принимать ему.
– Восемь часов на отдых, господа. Еще два – на сборы. Всем перекраситься под местных. Через десять часов – готовность. С нами Бог!
– С нами Бог, за нами Россия!
Первый раз Араб слышал, что эти слова, которые знает любой русский солдат, не проорали, а проговорили почти шепотом.
…Перекраска…
Спецназ очень редко действует в форме, он вообще вне закона, и жизнь спецназовца на поле боя не защищают никакие конвенции, любой спецназовец, взятый в плен на поле боя, может быть расстрелян на месте. Но ты попробуй, возьми…
А здесь, в этой обезумевшей стране, расстрел на месте – почти синоним милосердия.
Обувь. Обувь здесь, в отличие от не слишком богатых стран Африки, откровенно нищего Афганистана и бедной Индии, – не роскошь, здесь она есть у всех, и вполне добротная. Это в Афганистане и Индии самая распространенная обувь – резиновые калоши. Поэтому обувь можно оставить ту, которая есть – ботинки с массивной подошвой, в них имеются стальные вставки, в них почти невозможно сломать голеностоп или вывихнуть ногу. Они достаточно легкие, чтобы в них можно было прошагать не один десяток километров, они не горят, даже если пройти по горящему бензину, в грунтозацепы подошвы ничего не набивается, но и подошва такая, что не поскользнешься. Короче говоря – это как раз те ботинки, которые нужны в данной ситуации.
Все остальное долой, в том числе трусы. Исламские экстремисты не носят трусов, потому что в Коране ничего не сказано про трусы[57] – значит, и им трусы оставлять нельзя. Вряд ли на посту им прикажут снять штаны, но если ты маскируешься, то маскируйся до конца.