– Мы, – поправил Даниловский, закатывая рукава. – Статистические данные утверждают, что при определенной толике умения использование двух и более типов силы обладает способностью увеличить потенциал любого заклинания вне зависимости от наличия формы.
– Заткнись уже, ладно? У меня от тебя мозги болят.
– Может, – эта девушка обнимала себя, будто боялась потеряться, – все-таки не надо? Может, есть другой способ?
Нет. И тьма не позволит отступить.
– Руки… Анна, смотрите, сейчас я сделаю надрез. Больно будет, но самую малость. Вам ли бояться боли? Мне нужна толика вашей крови. И Белова тоже. Кровь смешается. Потом вы ее выпьете… понимаю, что это противно, однако такова суть ритуала. Затем вас разведут на разные лучи звезды. Если взглянете…
Смотреть нужды не было, Анна и без того ощущала эту звезду, вычерченную на земле. Она была словно клеймо, которое земля хотела стереть, но терпела.
Ради нее, ради Анны.
– Дальше наше дело… свечи, дым и все такое… мы просто уменьшим напряжение границы. А вот что будет после, тут я не скажу. Описаний мало сохранилось. Смысл в том, чтобы вы отыскали друг друга и чтобы его тьма вас приняла. Как это будет выглядеть, я не знаю. Но у вас получится.
Он не верил. Говорил и не верил. Сволочь он, Земляной.
– Я буду страховать вас. Я умею выходить на ту сторону, но мое присутствие может помешать. Поэтому вам придется самой. Если вдруг покажется, что вы заблудились, что вы что-то видите, ужасное, пугающее… в общем, зовите, я вытяну. Во всяком случае, постараюсь. И еще… сам я способен держать границу около получаса. Вдвоем… думаю, на час хватит, а там постарайтесь уже.
– Анна… – Ольга дернула за рукав. – Это же безумие, Анна…
Полное.
И Анна протянула руку. Боли она, к слову, почти не ощутила, так, легчайшее прикосновение. А вот кровь выглядела нарядной. Алые нити на запястье. И браслеты.
Как тот гарнитур с гранатами, который лежит где-то на туалетном столике. Раньше Анне он казался чересчур вычурным, слишком ярким, а теперь она любовалась всеми оттенками алого.
Хорошо.
Кровь Глеба была темной, почти черной. Она расползлась поверх крови Анны, поглощая ее, меняясь. Тоже красиво. Завораживает.
Чьи-то пальцы коснулись лба, провели липкую горячую полосу.
– Не надо трогать.
Анна не будет.
Щеки. Подбородок. Губы.
И чаша прижалась к ним. Всего-то и нужно, что сделать глоток. Ничуть не противно, кровь теплая и сладкая, пьянит.
Голова кружится.
– И все-таки я считаю, что вы совершаете глупость. – Ее ведут, и женщина рядом горит. Анна теперь видит огонь внутри ее, он колышется, он сворачивается комком, будто стесняясь собственной яркости, и вновь вспыхивает, не способный совладать с силой.
Забавно.
– Теперь… вы уж постарайтесь не умереть, а то здесь станет совершенно не с кем общаться.
Огонь тянется к Анне. И отступает. И она остается одна.
Она смотрит на темную землю, на которой проступают черные нити. Круг. Из него не выбраться. И там, за границей круга, остались люди.
Мальчики. Их много, куда больше, чем Анне думалось.
Она видит Арвиса и белую его силу, которая похожа на новорожденную вьюгу, только крылья ее еще слабы.
И Богдана.
Миклоша.
Того мальчишку, который наблюдал за Анной сегодня… как это было давно, целую вечность тому.
Она видит и взрослых. И кажется, весь город. Только надо на цыпочки подняться, тогда точно увидит. Руки расправить, взмахнуть крылами и взлететь. Выше и выше. И еще…
Она, Анна, уже не человек, она ветер и немного птица, вот только оторваться от земли совсем не выходит. Держит ее… что держит?
Тьма.
Она клубилась внизу, черная, беспроглядная. Она тянулась к Анне, желая обнять ее, пожрать, и в душе вспыхнул страх. Анна забила крылами, но лишь опустилась ниже.
Тьма была душной, как старое пуховое одеяло.
– Спи, детонька, спи… – его натянули по самые глаза, и сухая рука коснулась волос. – От же… бедолажная…
Жарко. Дышать нечем. И ломает, и крутит.
– Чья она? – голос отца доносится сквозь стену. – Говори!
Матушкино бормотание. Тянет подняться, но вместо этого Анна прячется под одеяло. Отец снова пьян. В последние дни он только и делает, что пьет.
– А говорили мне, что с потаскухой связался… предупреждали…
Малиновый компот, с мятой варенный и сладкий до невозможности. Но пить заставляют.
– Ничего, детонька, пройдет…
Тьма оживает позабытыми образами, она заглянула в Анну и нашла в ней много интересного.
– Молись, и Боженька тебя простит. – Матушка щипает Анну за бок. – Сиди смирно. Что за ребенок мне достался…
В храме тесно. И страшно. Со стен глядят на Анну недобрые люди, и кажется, что сами эти стены того и гляди сомкнутся. Она бьется в них, в тенетах, а матушка шевелит прозрачными губами, повторяя:
– Господь все видит… каждому и по заслугам.
В какой-то момент храм превращается в гроб, и Анна лежит в нем. Она точно знает, что это ее похороны, что она умерла, и лишь удивляется тому, что душа не отделилась от тела. По крышке стучат комья земли. Рано! Еще слишком рано! Анна не хочет так…
И в какой-то момент страха становится слишком много, чтобы его вынести.
– Глеб! – ее крик раскалывает домовину, и тьма отступает. – Глеб…
