Глеб знает, что тьму нельзя подпускать слишком близко. Это и есть контроль. Над ней. Над собственным сознанием, выпустившим в мир чудовищ, пусть и выглядят они вполне себе обыкновенными.
– Так ты до сих пор сторонишься женщин? – поинтересовалась Аксинья, поправляя чулок. Она неприлично задрала юбку, выставив тонкую ножку. – Какая нелепость отказывать себе в удовлетворении естественных потребностей лишь потому, что кто-то это считает неприличным. А как по мне, так неприлично лезть в чужие постели.
– И чужие дома, – поддержала сестру Софья. Поднявшись на цыпочки, она коснулась губами ее губ, а после и обвила шею старшей, прижалась к ней всем телом, заурчала, довольная. И эта сцена, одновременно притягательная и отвратительная, заставила Глеба сделать шаг назад.
– Смотри, он краснеет…
Хохот.
Отец цокает языком, а мать поджимает губы.
– Ты совсем нас не любил, – говорит она с упреком. – Иначе не сбежал бы.
– Любил, – Глеб нашел в себе силы ответить. – Поэтому и ушел, что не мог видеть, не мог защитить. Вы все…
– Мы все, – согласились сестры хором, – были счастливы. Может, в этом все дело, а, Глебушка? В том, что ты не готов был принять такое счастье? Ты ревновал.
– Нет!
– Да, да, да! – Они взялись за руки, но и в этом обыкновенном жесте теперь чудился некий скрытый смысл. – Ревновал нас к папочке! Ты сам хотел занять его место.
– Никогда!
– Не отрицай. Отрицание не приводит ни к чему хорошему. Мы знаем. Ты завидовал! Ему и нам. Такой беспомощный, такой глупенький. Ты мог бы присоединиться, если бы постарался, самую малость постарался… Но ты был слишком слаб.
– Он исправится, – сказал отец, размыкая руки. И обе сестры обняли его, повисли на плечах. – Он уже исправляется. Он пришел и слушает.
– Нет.
Анна… нужно найти Анну.
– Правильно. Найти и забрать себе. Воспитать. Жену, главное, надо правильно воспитать, – согласился отец. И матушка поспешно склонила голову. – Главное, не спугни. Будь ласков. Привяжи ее к себе. Увези. Избавь от лишних людей в ее окружении.
Никогда.
– И потом, когда она привыкнет к тебе, измени. Ты ведь знаешь, что делать. Правда, сынок?
– Уходи, – Глеб повернулся к призракам спиной.
Тьма клубилась.
Мир почти исчез в ней. Почти. Если приглядеться, то там, правее, видно слепое пятно. Костер? Похоже на то. Надо искать не его, но Анну… Как? По крови.
Глеб коснулся губ.
– Плохо, что родить она не способна, но, с другой стороны, всегда можно взять в дом подходящую девочку.
Сестры опять рассмеялись, правда, сейчас их смех звучал искусственно.
– Или двух. Или трех… попробуй, и тебе понравится. Когда-то давно, когда мир еще не был скован этими нелепыми правилами, любой темный держал при себе десяток женщин. Ласковых, покорных, готовых ради него…
…Кровь ощущалась на губах. Она казалась одновременно сладкой и горькой, и Глеб запомнил этот вкус. Закрыл глаза, сосредоточиваясь на той нити, что должна была возникнуть.
А если…
Он справится. Надо просто верить. И себе в том числе.
– Признай, что тебе не раз и не два хотелось причинить кому-то боль. Это вполне естественное желание для того, чей удел носить в себе тьму.
Нить появилась, тонкая, дрожащая. Светлая.
Она была такой яркой, что Глеб удивился, как прежде не замечал ее. А вот отец, тот не видел, смотрел, но не видел.
– И ты, и твой приятель слишком молоды, чтобы понять, что эту тьму не сдержать. Что ее и не нужно сдерживать, с ней вполне можно договориться. Впрочем, он, может, и понял. Спроси как-нибудь, что он испытывает, сдирая шкуру с приговоренных.
Усталость. И отвращение к себе.
После поездок в столицу Земляной замолкает. Он становится неживым, будто с теми, приговоренными, отдает императорским големам и часть собственной души. Впрочем, возможно, так оно и есть. Глеб не решался заговорить с ним об этом.
Нить обжигала руку.
– Ему стыдно. Это верно. В вас старательно взращивали это нелепое чувство стыда, отвращения к себе, хотя что может быть естественнее для темного? Мы сотворены такими волей Господа, и стало быть, мы нужны этому миру.
Отец шел.
Он не собирался отставать, отдав тьме сестер и мать. И хорошо, с ним одним Глеб как-нибудь да справится.
– Вы оба вполне могли бы быть счастливы, но вместо этого вы, словно кутята, тычетесь в мире, пытаясь найти свое в нем место. То место, которое у нас отняли.
Нить стала толще.
А еще Глеб увидел пламя, такое ослепительно яркое, что тьма отступила.
– Война сбросила оковы. Война многим помогла осознать, кто они есть… война…
Пламя летело к Глебу, и он остановился, позволив коснуться себя.
– Ты все равно убьешь ее, – сказал отец, прежде чем обратиться в пепел. – Вот увидишь. Ты ничем не лучше меня.
– Всем, – Глеб вдохнул огонь, чувствуя, как плавится в нем тело. – Я всем тебя лучше.
И мир вывернулся, возвращая его в явь.
У Анны глаза были желтыми, а сама она горячей. Огненной. И… в этом ли смысл? Во тьме легко заблудиться, а потому нужен костер. И тот, кто поддержит пламя, позволив душе отыскать путь.
– Знаешь, – Глеб коснулся теплого ее лица. – Кажется, я тебя люблю.
Вот только ему не поверили.
Проклятие не ушло.
