– Во-первых, – тихо произнесла она, перебирая мягкие волосы, – насколько понимаю, произошел стихийный выброс силы в обстоятельствах, угрожающих жизни и здоровью. А это неподсудное дело.
Шурочка не поверил.
Зря. Был в Никаноровой практике, в той еще, которую он давал себе труд обсуждать с Анной, похожий случай.
– Во-вторых, даже если я вдруг ошибаюсь – а первый муж у меня очень хорошо в законах разбирался, вот и я нахваталась по верхам. Так вот, даже если вдруг я ошибаюсь, то все равно ты слишком мал, чтобы отвечать за свои поступки. И свою силу. В-третьих, полагаю, если каким-то вдруг чудом дело дойдет до суда, то любой вменяемый суд тебя оправдает. Имела место обыкновенная самозащита.
– Сдох урод, туда ему и дорога, – резюмировал Илья, подхватывая нож, вот только Глеб успел раньше. – Все равно новый сделаю.
Он нахохлился, сделавшись похожим на недовольного старого ворона.
– Делай. – Глеб провел по кромке пальцем. – Труд облагораживает человека. Шурочка, Анна права. Суда бояться не стоит. Я отпишу, чтобы твоим вопросом занялись хотя бы затем, чтобы ты не боялся преследований. Помнишь название твоей деревеньки?
Шурочка кивнул.
Арвис же потянулся и произнес:
– Хорошо-то как…
– Чем хорошо? – Ольга обхватила себя руками и возражать не стала, когда на плечи упала теплая, пусть и несколько мятая, пропахшая эликсирами куртка.
– Всем. Кормят…
Пожалуй, это и вправду было аргументом.
– У темных не бывает, чтобы просто. – Земляной устроился рядом с Ольгой. Сел просто на землю, несколько в стороне, и вид принял до того равнодушный, что Анна сразу ему не поверила. – Как правило, дар переходит в активную стадию после сильного потрясения. Если жизнь спокойная, то дар постепенно угасает. Поэтому порой ученикам устраивали, так сказать, посвящение. Создавали искусственный стресс. Меня вот дед в склепе запер на три дня… вроде как случайно. Я дурак был, сбегал из дому, рисовал, да… у нас на кладбище красиво, древнее оно, тихое. Не помню уже, чего меня понесло в тот склеп, чтоб покойникам в нем лежалось тихонько. Главное, я-то думал, что про мои побеги никто не знает. Вот представьте…
Ольга не сводила с мастера глаз.
И взгляд этот заставил Анну покачать головой. Он ей не пара. И она ему. Впрочем, что она о парах вообще знает? На плечо легла теплая рука Глеба, и Анна потерлась о нее щекой. Теперь Глеб воспринимался… по-родному.
Пожалуй.
Она не испытывала такого всепоглощающего чувства близости с детства. Ведь и тогда, раньше, она была одна. А теперь… тьма объединяла? И это было правильно, настолько правильно, что у Анны не находилось слов, чтобы описать.
Свет и тьма едины? Одно невозможно без другого? Или… свет возможен, светлые же живут, и вполне себе неплохо, а вот с тьмой человек один справиться, выходит, не способен? Или все далеко не так просто, как кажется?
– Спускаюсь я, там тихо, темно. Листья под ногами шуршат. Саркофаги стоят. И тут дверь скрипит, протяжненько так… а потом, главное, бамц – и закрылась.
Он хлопнул в ладоши, и Ольга подпрыгнула:
– Дурак.
– Ага, – подтвердил Арвис.
– Уши оборву, – Земляной сказал это больше для порядка. – Ну вот… Сижу я, значит, на саркофаге и думаю, что впору в этот самый саркофаг ложиться, потому как про то, где я, дед знать не знает. Искать, конечно, будет, только вот на склепах такая защита, что поиск просто-напросто завязнет…
– Это… это жестоко! – Ольга вскочила. И села.
– Зато действенно, – раздался скрипучий голос. – Этот охламон два денька посидел, а на третий вон сила и пошла…
– Деда… – как-то не слишком радостно произнес Земляной. – Здравствуй, что ли?
И почему-то стало холодно.
У костра грелась тьма, теперь Глеб видел ее, уставшую, обездоленную, готовую на все, лишь бы ухватить каплю этого вот тепла. Тьма расстилалась ковром под ногами, вплетала себя в тени, осторожно, опасаясь потревожить людей, таилась.
И слушала. Слушала.
Сегодня она готова была принять всех, таких разных. И Курца с его беззубой ненавистью, и Шурку со страхами, и мрачного Илью, который без ножа чувствовал себя беззащитным, а оттого и хорохорился, и ерзал, и растопыривал локти, отбивая больше пространства.
Тьма больше не играла с ними.
Она готова была помочь. Забрать всю боль, и гнев тоже, и все то, что люди только пожелают отдать. А они, глупые, цепляются за память, не позволяют ей поблекнуть и мучают, мучают сами себя.
Анна задрала голову.
И в ее глазах нашлось место тьме, усмиренной, одомашненной… Вот, значит, в чем смысл.
– Все балуетесь, детишки… – Старик тоже чуял тьму, а потому не имел намерения беспокоить ее, он вышел к костру, огляделся и взмахом руки согнал с места Даниловского, который возражать и не подумал. Напротив, сам с немалой готовностью отступил, может, и вовсе сбежал бы, когда б не гордость.
Гордость – страшная сила.
Земляной-старший выглядел усталым.
Сколько ему осталось? Лет пять? Десять? А потом что? Алексашку призовут ко двору? И ошейник клятвы не оставит и той видимости свободы, которая у него сейчас есть.
– Не спешите меня хоронить, – криво усмехнулся дед. – И вообще… детишкам спать пора.
