Анна же почувствовала, что вот-вот жизнь ее, и без того не больно спокойная в последнее время, в очередной раз переменится.
– Идем, я тебе чаечку сделал. Чаечек после ночи-то такой самое оно… и булочки. Пустовато у тебя на кухне. Оно-то верно, чужаков в дом пускать не след, но и сама кухарничать замаешься. Мы, некроманты, твари дюже прожорливые…
Он шел, постукивая тростью, а Анна поймала себя на мысли, что не знает, где ее собственная трость, что проклятие, так долго бывшее частью Анны, вдруг затаилось.
Нет, не исчезло, но боль ушла. Совсем ушла. И хромота.
И… может, стоит присмотреть туфли из тех, которые на каблуке? И куплены были больше для порядка, чем из надежды, что Анна когда-нибудь их наденет? Или не рисковать? Хороша она будет на балу, если вдруг с каблуков сверзится.
Стол и вправду накрыли. На террасе.
И снова скатерть парадная с серебряным шитьем, костяной фарфор, который гляделся на редкость гармонично, легкий завтрак…
– Решил, что не откажешься. – Аполлон Евстахиевич придержал стул, помогая Анне присесть. – Муженек-то твой вроде и взрослый, а о такой малости, как еда, думать непривычен. Ему бы о чем великом, судьбоносном. Ничего, еще с полсотни лет проживет и поймет, что нет ничего более великого и судьбоносного, нежели правильный завтрак. Пусть и поздний. А ты кушай, милая, кушая, вон вся повыцвела… заругают меня.
– За что?
– Выходит, что есть за что – за недогляд. И правы будут, как есть недоглядел, своими бедами занят был. А ты чутка постарше моего-то будешь…
Он налил чаю.
И корзиночку с бубликами подвинул, и вазочку с темно-желтым сливовым вареньем, которое, как Анне помнилось, тихо стояло в кладовой. Прошлогоднее. Тогда на Анну вдохновение снизошло, и она взялась кулинарить. Варила это самое варенье из желтых слив и хеномелеса, добавляя для аромату корицу, каплю имбиря и гречишный мед. Оно и вышло таким вот, вязким, тягучим, как мед. Сладким.
А и вправду, сладкого вдруг захотелось с немалой силой.
– Проклятие твое, – кивнул сам себе старик. – Оно тело мучило… вот сила телу и надобна, да… чтоб восстановиться. Но я ж не о том. О матушке твоей…
– Вы знаете, кто…
– Догадываюсь.
– И…
– И надобно, чтобы мы с тобой туточки решили, сейчас, что делать станем, потому как хитра она, заразина этакая, с нее станется выскользнуть.
– Не понимаю…
– Тебе и не надо, ты вареньице кушай, ишь какое славное у тебя. Моя супруга покойная тоже сливовое жаловала весьма. А еще какое-то такое делала, с орешками…
– Погодите, – остановила Анна, зачерпнув варенья полную ложку. – От меня вы чего хотите?
– Согласия.
– На что?
– На возвращение твоего проклятия.
– А… его можно вернуть?
– Мы попробуем.
– И что с ней будет?
Старик прищурился. И вправду дед придорожный. Нагрубишь такому, и век будешь меж трех сосен плутать, гадая, где ж та тропка, которая к дому. А то и вовсе оборотит тебя то ли зайцем пугливым, то ли филином, то ли плакушей.
– Ничего, чего не было бы с тобой. Вернется. И с силою немалой вернется. Но разве ж то не справедливо?
– Я… не знаю.
– Оно изначально было не твоим. Так надобно ли, Аннушка, тебе маяться?
– А… кровь?
– С кровью мы тоже разберемся, тут не твоя забота. Ты только скажи, желаешь ли ты избавиться? Если же надеешься, что само оно ныне сгинет, то зря. Не сгинет, не исчезнет, не…
– Я поняла, – оборвала Анна, отворачиваясь. Она смотрела в стеклянное окно, затянутое листвой, и видела себя, но будто бы со стороны. Немолодая, некрасивая женщина, которая… что?
Прожила бестолковую жизнь? Не хочет умирать?
Никто не хочет умирать, но… А ее мать? Она ведь, может статься, и не виновата. Не заслужила проклятия. Испугалась. И решилась на страшное. А теперь… Как она жила?
И как будет жить, когда…
И имеет ли Анна, которая с проклятием, если подумать, вполне себе свыклась, рушить эту чужую жизнь?
– Задумалась? – голос деда был спокоен. – Неужто жалеешь?
– Жалею.
– Ишь ты… все вы, бабы, жалостливые, да только еще вот над чем подумай. Сама уйдешь, да не сама, Глебку за собой потянешь. Теперь-то он в одинку точно не выдюжит.
– Я…
Сердце ухнуло. И застучало с новой силой.
– А сгинет он, и школы не станет. Алексашка, конечно, попытается, но у моего характерец не тот, он что ветер, сегодня тут, а завтра там… еще учить худо-бедно сможет, а вот с бумажонками ковыряться – так нет. Да и не позволят ему.
– Кто?
– Корона не позволит. – Старик переложил трость по другую сторону кресла. – Род наш когда-то большую силу получил. А с ней и клятву, которую приносят, как только дите говорить учится. Без этой клятвы кто бы нам жить дал вольными? И он принес.
Его речь – отсрочка. Малая.
И Анне все одно придется принять решение. И она его приняла, давно уже, только совесть бы заткнуть, которая нашептывает, что все случившееся – ошибка. Она, Анна, сама ошибка и не имеет права вот так просто…
Нет, имеет. Тем, что живет, имеет. Кровью. Болью. Обидой этой, которую не так легко изжить. Она… она заслужила это право – решать.
