Совка ползла, медленно покачивая усами, будто укоряя Глеба за то, что слушает.
Но… Он тоже имеет право знать.
Он никогда не пытался понять, что же случилось тогда, много лет назад, с отцом, что перекроило, переуродовало его душу. Принял за данность и… и нет, совесть молчала.
Разве что голос разума нашептывал, что знать все же стоит. В качестве урока.
Уроки ведь всякими бывают.
– После были еще… победы. И пробы. И на востоке как-то оно быстро успокоилось, а его перекинули на юг. Тут с одной стороны турецкие галеры разошлись. С вольным людом, само собой. Правда, вооружение у этого вольного люда было самое что ни на есть стандартное, если понимаешь, о чем я, но после султанат от всего открестился. С другой стороны союзнички. Море всем нужно, вот и решили, что удастся под шумок урвать земель. Тут все горело, так горело, что дым небо застил. Когда стало понятно, что земли не выйдет удержать, начали просто-напросто жечь. Подпалили торфяники, разорили города. Поля с хлебом пошли ржавым мором, а следом и по скотине, по людям пустили. Народец в бега подался, только куда бежать-то?
Алексашка молчал.
И дед перевел дух. Глеб же порадовался, что не видит выражения лица его.
– Вывозили их, сажали на баржи и вывозили. Наши конвои турков-то поприжали, а союзнички убрались еще раньше, побоялись, что этой крови точно не простят. Но…
– И отец…
– Закрывал пути. Время надобно было. Знали, что идут корпуса Стрежемского, после которого земли живой не оставалось, а с другой стороны – Рудный, провозгласивший себя народным царем. Этот тоже чуял, что конец близок, и лютовал сверх силы. Правда, после выяснилось, что не сам собой, а договоренность у него была с союзничками. Они ему – убежище и тихую жизнь где-нибудь на островах, за которую он кровью чужой расплатится.
– Зачем? – глухой вопрос. И глупый.
– Затем, что немцы-то выдохлись, их и оставалось что додавить слегка, а после уж и колонии австрийские в дележ пошли бы, и земли, и прочее… и укрепилась бы империя не только в Европе, но и в Африке. А кому это надо было?
– И все…
– Нет, война-то эта мировая всем горя немало принесла. И бунтовщики-то не английские, наши, родные. И султанат давний враг. И англичане, если подумать, лишь воспользовались моментом. Да и то поди-ка докажи. Но мы ж не о них, мы ж о других бестолковых, которые пошли защищать…
Бабочка тяжело поднялась в воздух. И показалось, что вот-вот упадет, что слишком коротки крылья, а тело, наоборот, чересчур уж раздуто. Но нет, совка покачнулась, выровнялась и исчезла впотьмах.
– Твоему отцу поставили задачу: во что бы то ни было довести эвакуацию прибрежных городов. А здесь не только госпитали. Пара оружейных заводов, которые не должны были попасть в чужие руки, лаборатории, институт и верфи. А еще люди. Сотни тысяч людей, которые пришли в поисках спасения.
– И поэтому…
– Он создал десять тварей. Отрезок-то побережья немалый, и дорожек здесь хватало, да… та же граница, почитай. На пятерку хватило пленных.
А Глеб просто убивал.
Допрашивал, конечно, но не сказать, чтоб требовало оно особых усилий. Мастеров боялись там, на юге, пожалуй, сильнее обычного, полагая отчего-то, будто у мастеров есть особая власть не только над телом, но и над душой.
– К пленным-то он попривык, но… он думал остановиться, только донесли, что с двух сторон идут, явно сговорившись. Если б ударили, то сотню его живехонько смяли бы. Тварей нужно было больше.
– И он…
– Да, взял то, что можно.
– Людей.
– Людей, – подтвердил дед.
Убивать несложно. Даже так, чтобы быстро и без боли. Потом только тошно слегка и всякий раз думаешь, неужели без того нельзя было. Но нет, на границе все немного иное, и собственная тьма Глеба раз за разом подтверждала: нельзя. Никак нельзя.
– Детей…
– И детей, и стариков… одних за других. Сотню, чтоб спасти тысячу.
– Так нельзя…
– А как иначе?
– Не знаю! Но… так нельзя! Я их видел, я…
– Упокоил?
– Да.
– И молодец.
– И все?! Что еще ты скажешь?
– А что ты хочешь услышать? Он поставил закладки, чтоб можно было поднять тварей.
– Но не поднял, – напряженный голос Алексашки отвлекал от собственных мыслей. – Он просто взял и вырезал ту деревню до последнего человека, до… не знаю! А тварь оказалась не нужна! Управились и без нее, и выходит… дерьмо выходит.
– Редкостное, – согласился дед. – Твой отец вернулся другим. Он притворялся, что все хорошо, что рад орденам. Ты бы видел, сколько ему вручили, целый иконостас. Медведица расстаралась. Денег не было в казне, а вот орденов наклепать недолго. Только не о них речь. Он и в храм заглядывал, исповедовался, думал, что, может, спасется, если раскается. Но только хуже стало. Сперва подзапивал, правда, один. Заперся себе и пил, днями, ночами… Медведице это крепко не по нраву пришлось. Она-то думала, что меня в сторону подвинет, поставит кого помоложе и с характером получше. Только мозгов хватило с безумным некромантом не связываться. Первую девку он убил случайно… дворовая, простая, убиралась у него в комнате, а он принял ее за… одну их тех, кого… в общем, мертвецы порой приходят за справедливостью.
И к Глебу явятся?
