Когда-нибудь всенепременно. Тьма непроглядна и необъятна, и одного костра, чтобы она отступила, не хватит, сколь ярким он бы ни был.
– Тогда дело замяли, а его спровадили подальше от двора. Женить велели. Я опять же был против, но сам понимаешь, приказ… прямой приказ не нарушишь. А тут и невеста отыскалась. Молоденькая девочка, у которой в голове один романтик, бредни о всеисцеляющей любви. Может, если б он нормальным еще был, хоть немного нормальным, то и помогло бы…
– Вы…
– Я ее предупреждал. Родители ее, к слову, не больно-то обрадовались, но после подумали и согласились. Род большой, но поиздержавшийся, а нам приданое без надобности. Мало того, я их долги выплатил…
– Купил.
Глеб попытался вспомнить, как выглядит хоть один из тех, чью кровь выпила степь. Не вышло. То есть в памяти его, конечно, находилось место людям, но все до одного были смуглы и чернявы.
– Я поселился с ними. Следил, чтоб он жену не обижал, целители опять же. Составили отвары успокоительные. Сказали, что таких, как он, после войны много, что главное не спешить, и все наладится. Разум умеет ко всему приспособиться.
Глеб потер пальцы. Сухие.
И кожа шелушиться начала. Ногти бледные, короткие… говорят, ныне при дворе новая мода, лаком покрывать, чтоб не трескались.
Попробовать, что ли?
– Некоторое время все тихо было. Я даже подумал, что, может, вправду наладится. Что девочка эта – она светленькая, как огонек, – хотела по старому обряду, но я не рискнул. Ему-то все равно, кто перед ним, светленькая, темненькая. А как сам с собой не сладит, то как ее защитит? Нет, слишком рискованно было. Да и без обряда вроде неплохо жили. Как ты родился, так и вовсе… тебе третий год шел, как меня ко двору призвали. И тебя тоже взять пришлось, показать, что род по-прежнему силен… милостью Божьей, чтоб его. Я и взял. Свою супругу пригласил, давно мы не виделись…
Снова вздох.
– Задержаться пришлось. Письма-то я получал исправно. И все до одного спокойные, мол, яблоки зреют, урожай ожидается небывалый. Коровы котятся, коты коровятся и прочая хозяйственная муть, в которой я не больно-то соображаю. Тебя дозволили у супруги моей оставить. Она и рада… славная была, мир праху ее. Я уговаривал ее не мучиться, завести себе приятеля, коль уж у нас не больно-то сладилось, но… отказалась. Приют вот построила, школу открыла. Помогла госпиталь восстановить… Будь я посмелей, может, у нас и вышло чего бы. А так… святая женщина.
А собственная матушка Глеба?
Ее ведь тоже любили, что в деревне, что в городе, впрочем, как и отца. На благотворительность он жертвовал щедро. И церковь его деньгами воздвигли новую, каменную, колокола выписали, а после при церкви школа появилась.
Стипендия, Беловым учрежденная, до сих пор существует.
Мастерские стекольные он ставил.
Кредиты беспроцентные на открытие дела учредил. А что до госпиталя, так отписал ему один из городских домов. Сироты… с сиротами как-то вот не заладилось, все ж земли Беловых от войны почти не пострадали, а пришлых детишек разбирали что по мастерским, что по хозяйствам.
– Она тебя к себе забрала, благо матушка твоя отписала, что будет рада, если за дитём приглядят. Мне бы тогда неладное заподозрить, но она в письмах такою радостною была. Мол, все ладится и вскоре совсем сладится, у Гришки интерес к жизни вернулся, что любовью на любовь ответил. Не так, конечно, по-бабски, по-своему, однако же смысл един.
И в городе Глеба недолюбливают, мягко говоря… А уж сельские и вовсе полагают, будто он во всем и виноват. Наследства захотел, вот и навел клевету, а после и вовсе довел несчастного отца до смертоубийства.
Тошнота подкатила к горлу.
Привычно шевельнулась тьма, подсказывая, что если уж Глеб в силе, то неплохо было бы этой силой воспользоваться. Что стоит вернуться и показать им всем, кто хозяин. Глядишь, зауважали бы. Правда, на сей раз тьма была какой-то неубедительной и замолчала, стоило приказать ей заткнуться.
– Так уж вышло, что при дворе дел набралось. Стражи там, защита. Наших-то многих повыбило, а молодняк еще не поднялся. Вот и пришлось одному за всех. Домой я только года через два сумел вырваться, да и то ненадолго. Страна поднималась на ноги. Медведица с Сашкой жили, почитай, в вагоне… или в карете, потому как вагоны не везде доходили. И я с ними, стало быть, ибо далеко не все оставшиеся так уж короне верны были.
Даже среди своих не все до конца поверили.
Были те, кто помнил отца другим – тем, который еще до войны, которого Глеб вовсе не застал, или третьим – что уже на войне, героем, орденоносцем…
В орденах его и похоронили во избежание скандала. А после уж выяснилось, что скандалов избегали с особым тщанием и потому в орденах хоронили многих.
– Он ее убил…
– Нет. Ее убил я, – дед теперь говорил тихо, едва ли не шепотом. – А он убивал других. И матушка твоя знала. Более того, она помогала находить жертву. В сиротском приюте хватало всяких… нет, сиди. Я знаю это точно. От нее же.
