И откуда у Анны эта безумная уверенность, что визит его высочества связан с нею самой? Она стиснула очередной стеклянный камень с запечатанной в нем кровью. Горячий.
Что он должен подсказать? Кому?
Скоро уже… Ей обещали, что осталось немного, но хватит ли у Анны сил дождаться?
Земляной раскладывал жуков.
Он доставал их из бархатных гнезд щипцами, аккуратно выкладывал на стол, раздвигал натертые до блеска надкрылья, бережно касался каменного брюшка, активируя кристалл.
– Всего пять. Больше, извини, не успел…
Жуки оживали не сразу.
Несколько мгновений они просто лежали, будто и вправду неживые. Впрочем, в полной мере живыми их назвать было нельзя.
– И что это? – Глеб присел на корточки, благоразумно выставив между тварью, которая вяло шевелила золочеными усами, и собой щит. Тварь медленно двинула узорчатою лапой. Поднялась.
– Это жук.
– Я вижу.
Второй и третий легли рядом. Отличались они лишь цветом эмали на лапках.
Первый поднялся, закружил, уперся в щит. Усы его мелко завибрировали. Выглядел жук донельзя возмущенным.
– Нам ведь кровь нужна? – Земляной пребывал в том меланхоличном настроении, которое свидетельствовало, что голову его посетила очередная, вполне вероятно, гениальная мысль. – Вот и добудут. Твоя задача – поставить их на ауру объекта. Дальше закрепятся. Сядут где-нибудь на шею… незаметно.
Для голема, конечно, жук выглядел вполне компактным, но Глеб вполне резонно сомневался, что кто-то не обратит внимания на золоченую тварь размером с грецкий орех, буде она приземлится на шею.
– Рассеивающий внимание полог. И локальная анестезия… в общем, в теории заметить не должны.
– А на практике?
– Они достаточно верткие и крепкие, чтобы выдержать удар… и вообще, не проверим – не узнаем. Или у тебя другая идея?
Других идей не было.
– Смотри, берешь, – Земляной подхватил ожившего жука под брюшко, – сжимаешь вот так…
Беспокойство усиливалось.
Бал. Какой бал? Куда ей на бал?
Анна помнила те балы в Петергофе, присутствовать на которых она была обязана. И самый первый, к которому готовилась, втайне ожидая чуда. Наивная.
Дорогое платье. Тогда оно казалось неоправданно дорогим. И комплект, взятый Никанором на время. Анна еще дико боялась, что с этим комплектом что-то случится, и тогда…
Она помнила лестницу, казавшуюся бесконечной. Свет.
Огромную залу с сияющим паркетом. Множество людей, которые Анну видели, но не считали ее хоть сколько бы достойной своего внимания.
Собственную растерянность.
Никанора, который нырнул в это человеческое море, потому что его вело дело, а дело требовало действий, и Анна осталась одна. Она улыбалась. Так старательно улыбалась, что вскоре стала ненавистна самой себе, и еще лицо заболело от этой улыбки.
Она кивала кому-то. Приседала неловко, вспоминая, чему ее учили на курсах. И все одно оставалась одна. Ее огибали, делая вид, будто не замечают, будто вовсе не видят, будто ее, Анны, даже не существует.
Алое платье льнуло к коже. Утешало?
Ледяной шелк. И Анна ловит его пальцами, расправляя складки, которые возникают в другом месте. Платье больше не кажется столь уж удачным выбором. Напротив, оно будто подчеркивает неестественную худобу ее.
А ожерелье глядится ошейником. Безумно дорогим, словно вырезанным из цельного камня, но все же…
Успокоиться. Волосы уложить. Надо было бы вызвать куафера, но… нет, Анна и сама справится. Толика ароматного воска. И мятное масло на виски, чтобы избавить себя от излишнего беспокойства.
Парные браслеты. Тяжелые. Камни в искусственном свете глядятся куда более темными, кровяными.
Анна ощутила за спиной движение и сказала:
– Я не уверена, что хочу туда идти.
– Я уверен, что не хочу, чтобы ты туда шла. – На Глебе черный костюм, и в этом Анне видится некая неуместная траурность.
По кому? Нет, прочь из головы.
– Но нужно, да?
– Если не хочешь, то нет. Я скажу, что ты приболела.
– Боюсь, – Анне удалось улыбнуться, – тогда дед лично явится меня лечить.
А мертвую поднимет, потому что… Вздох.
И притворное:
– Ты же будешь рядом?
– Буду, – обещает Глеб.
– Значит, все у нас… все ведь получится? Как надо получится…
Будет долгая ночь. И поцелуй на рассвете, всенепременно чудотворный, потому что сказочным поцелуям не положено быть иными. Проклятие спадет.
Анна превратится… В кого?
Какая разница, лишь бы не в тыкву.
Она обернулась, бросив последний взгляд в зеркало. Вздохнула вновь, на сей раз вздох получился весьма жалобным, и сказала:
– Идем… а то ж без нас начнут, неудобно получится.
Земляной вырядился в зеленое. И цвет выбрал, что характерно, яркий, почти ядовитый.
Розовая рубашка.
Галстук, завязанный небрежным узлом. И толстая золотая цепь поверх пиджака. На цепи крупной бляхой болтался орден. Второй примостился на плече и гляделся столь же нелепо, сколь и узорчатая тросточка, на которую Земляной опирался.
– Выглядишь шутом, – счел нужным заметить Глеб.
– Я уже обратил внимание вашего компаньона, что внешний вид его несколько более эпатажен, чем это может быть оправдано ситуацией, – произнес стоящий рядом Даниловский.
