Мастер, которого можно закидать гнильем, смешон, а значит, и не так уж опасен. И это лишь проверка. Что ж… Глеб позволил тьме сформироваться. Он прекрасно помнил обличье выжлеца, и тварь вышла весьма правдоподобной.
Тьма обрела плотность. Плоть. Оскалилась, заворчала, дыхнув гнилью.
Раздался чей-то крик. Кто-то охнул. Звякнуло железо о камень, и давешний паренек прижался спиной к колонне. Он дрожал, не спуская с твари взгляда.
Площадь обезлюдела весьма быстро.
И голуби вернулись. Голуби, как выяснилось, плевать хотели на всю первозданную тьму с ее создателем вкупе. Не дожидаясь, пока развеется морок, голуби облепили корзины с гнильем. Хоть кому-то польза.
– Глеб? – Анна держала его за руку. – Зачем это было надо? И было ли надо?
– Было. Надо. Затем, что завтра они трижды подумают, стоит ли приходить с камнями к моему дому.
Или возьмут с собой не камни, а огненные артефакты, из тех, которыми разжигают доменные печи. Но об этом он Анне не скажет.
– Страх – обоюдоострое оружие. – Глеб обошел мотор и, открыв дверь, устроился на пассажирском сиденье. – Он может спровоцировать людей. А может предупредить.
Поверила ли?
И… нет, не испугалась. Он бы почувствовал, испугайся Анна. Она была встревожена, неспокойна, но по причинам вполне понятным.
– Детей стоит отослать.
– Не уверен.
Анна не спешила заводить мотор. Она положила обе руки на руль, прикрыла глаза, будто прислушиваясь к тишине, которая воцарилась на площади.
– Думаешь…
– Дом защищен, – Глеб мягко коснулся ее руки.
Кольца. Светлая полоска металла на светлом же пальце. И смотрелась она вполне гармонично. Платина, золото… какая разница? На золото заклятие даже легче ляжет.
– В нем находятся четыре мастера Смерти. Это много, Анна… это больше, чем будет в пути или Петергофе. И это наш дом.
Она кивнула. И сказала:
– Всем уезжать нельзя, верно?
– Верно.
– И мне особенно…
Анна никогда не любила людей. И отец не любил.
Она это знала совершенно точно. Память сохранила и язвительные его высказывания о глупости пациентов, и нетерпимость к чужим грехам, которую теперь Анна вполне себе понимала, хотя и не разделяла. Но дело не в том.
Анна не любила людей.
Мирилась с чужим присутствием, отделяя себя от прочих, и люди, словно чувствуя эту незримую границу, редко решались нарушать ее. Они держались в стороне, даже когда граница существовала лишь в воображении Анны. Должно быть, поэтому и не появилось у нее подруг, таких, чтобы сердечных, чтобы доверить им и тайны, и надежды… Впрочем, и тайн-то особых не было.
А надежды… Надежда одна, но такая, в которую самой-то поверить боязно.
Анна вздохнула. Коснулась пальцами губ, убеждаясь, что не стали они менее обветренными. Люди… люди были где-то вовне. Раньше. А теперь, выходит, они желают убить Анну?
Или нет, не ее, но Глеба.
Он спокоен. Притворяется, конечно. Как можно вовсе оставаться спокойным, если тебя хотят убить? И ведь придут. Соберутся толпою. Сколько в городке живет? Пять тысяч человек? Десять? Двадцать? Прежде этот вопрос Анну не занимал совершенно, сколько бы ни было, лишь бы не беспокоили… Побеспокоят.
И что делать? Бежать.
Что-то внутри Анны сжималось, нашептывая, что в подобном бегстве не будет ничего позорного, что, напротив, оно – единственный разумный выход, и не след от него отказываться.
Ограда?
Остановит. Одного. Двоих. А если придет сотня? Или две?
Что им та ограда… или вот тысяча… справятся ли мастера с тысячей разъяренных горожан? И как они справляться станут? Не уговорами же. Выпустят тьму? Поднимут тварей, про которых и сказочники-то шепотом говорят? И… и кровь прольется.
Много-много крови.
Анна обхватила себя руками.
– А полиция? – спросила она не столько у Глеба, сколько у пустоты. Вот же, лето скоро, того и гляди городок наполнится незнакомым людом, на улицах станет тесно и пестро, шумно. Летом Анна предпочитала не выходить из дому.
И осенью. И зимой. И может, не зря.
– Полагаю, вмешиваться не рискнут. Но все же… – Глеб поднес ее ладонь к губам. – Замерзла?
– Это от нервов. Всегда пальцы коченели.
А дыхание у него горячее. И Анна оживает. Успокаивается разом. Она не желает кровопролития, но Глеб прав в том, что лучше остаться.
Ей так придется. А дети…
Под домом подвалы. Здесь во всех старых домах есть глубокие подвалы, в них и пожар пересидеть можно. В доме относительно безопасно, а вот за домом… Скажем, отправить детей в Петергоф, а там… там сложнее их удержать. Пропадет кто…
Или если все? Если, скажем, кто-то, желающий убрать Глеба подальше от города, от самой Анны… это ведь проще всего, верно? Забрать детей… Он не усидит, бросится искать…
– Я не думаю, что и вправду дело до погрома дойдет, – Глеб старался говорить уверенно, и Анна была благодарна ему за это. – Сама посуди, хорош курорт, на котором погромы устраивают. Это невыгодно. Выпроводить нас нужно, а вот убивать… убивать ни к чему. Тем более его высочество приехать должны.
– Зачем?
– На бал.
– А он часто?..
– Редко.
– Тогда почему?
