– Иди на хрен. – Земляной поправил цепь, которая норовила съехать на одно плечо. Должно быть, оттого, что это плечо было несколько ниже второго.
Даниловский не обиделся, лишь укоризненно покачал головой. А дед ответил:
– Чем бы дитя ни тешилось…
– Я не дитя, – Алексашка оттопырил губу, играя обиду. – Я почетный орденоносец, надежда империи и опора трона…
Анна с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться. Опора…
– Веселитесь? – Елена спускалась по лестнице, шла она медленно, и в этой медлительности Анне виделась игра, как и во всем остальном.
Темное платье простого строгого кроя, которое нисколько не спасал белый кружевной воротничок. Напротив, он будто бы подчеркивал и какой-то унылый мутный цвет – и не черный, и не коричневый, бурый, что болотная вода, и бледность Елены. Четки оплели ее запястья, связали пальцы, повисли, прячась в складках длинной, в пол, юбки.
– Что ж… – бледные щеки.
И бледные же губы. Слишком бледные, чтобы поверить. Им и теням под глазами. Волосы зачесаны гладко, но в них прячутся белые жемчужины булавочных головок.
– В веселье нет греха…
– А в чем есть? – Земляной дернул цепь, и показалось, он готов сорвать ее, сбросить, избавляясь и от тяжести золота, и от ордена, и от высокого звания чьей-то там опоры.
– Вы знаете, – шепотом произнесла Елена. – Но я буду молиться за ваши души… Господь любит всех своих детей.
Даниловский почему-то смутился.
Анне казалось, что мужчина этот вовсе не способен испытывать обыкновенные человеческие чувства, а он, надо же, смутился.
Отвернулся. Отступил как-то чересчур уж поспешно, будто желая скрыться в тени.
– И он готов принять любого в свои объятия, – продолжила Елена, повернувшись боком. Она не смотрела ни на кого, и все же…
Анна взяла мужа под руку. Ей можно.
В конце концов, у нее вон и кольцо имеется подтверждением серьезности намерений.
– Главное – покаяться…
– Шла бы ты к себе, – проворчал Земляной, сбив с лацкана невидимую пылинку. – И там молись, если уж так охота…
– Я буду молиться, – Елена сцепила руки и, подняв, поднесла к губам. Она коснулась распятия осторожно, бережно даже. – Что еще остается бедной вдове, которую заперли в этом чудовищном доме?
– Не знаю. – Земляной пританцовывал. – Можешь носки заштопать. Или там пыль протереть. Салфетки опять же…
А вот теперь Елена разозлилась. Ярость вспыхнула в глазах. И угасла. Спряталась.
Слишком уж быстро спряталась. Стало быть…
Нельзя относиться к людям предвзято, но что-то Анне подсказывало, что Елене не впервой играть с чувствами.
– Помнится, моя бабушка… она салфетки очень вязать любила. Сядет и ковыряется, ковыряется. Говорила, что очень успокаивает. Главное было под руку не лезть, а то, если сбивалась, могла и крючком запустить… Так что салфетки очень рекомендую.
Красные пятна на щеках проступили и сквозь слой пудры.
Елена развернулась.
– Зачем ты так? – тихо произнес Глеб, провожая сестру взглядом.
Его Анне было жаль. Немного. И себя тоже, потому как подсказывало что-то, что избавиться от Елены, ее участия в жизни брата будет не так уж просто. А терпеть рядом ядовитую женщину – куда уж там безобидным растениям – она не собиралась.
– А зачем ты позволяешь ей садиться себе на шею? Еще и одеялко подстелить готов, чтоб сиделось удобней… Что? Думаешь, я не знаю, сколько ты за последнюю неделю чеков выписал? Кстати, не задавался вопросом, куда они уходят?
– Это мои деньги.
– Твои, – легко согласился Земляной. – А будет мало, я и своих отсыплю. Только ей всегда будет мало. Я эту породу знаю. Играет в несчастную вдовушку, чтоб пожальче было, а на деле… Глеб, мне иногда охота взять чего потяжелей да тебе по макушке хряснуть. Глядишь, мозги и встанут на место. Скажи, деда?
– Не встанут. – Дед облачился в черное.
Черное тоже бывает разным. Глубокий, тяжелый цвет, который казался неоднородным. То проступал вдруг зеленью, то сменялась та оттенками лилового, чтобы исчезнуть вовсе.
Будто сама тьма…
– У тебя ж не встали, хотя головушке твоей доставалось изрядно. И большею частью по собственной дури. Что до девицы этой, то послушай совета, Глебушка, отправь ты ее.
– Куда?
– Неважно, лишь бы подальше. Определи содержание. А главное, завещание составь, чтоб честь по чести, и доведи до нее, что в случае смертушки твоей содержание это урезано будет…
– Вы что…
Анна погладила мужа по руке, успокаивая.
Не согласится.
Не позволит ни отослать, ни откупиться, пытаясь загладить ту свою призрачную вину. И хуже всего, что Елена это прекрасно понимает.
– Ничего. – Дед оперся на трость, которая выглядела вызывающе обыкновенной, такая больше крестьянину подойдет, нежели князю. – После поговорим, авось и услышишь… Нехорошо опаздывать. А вот зверя твоего, девонька, оставить придется.
– Нет, – ответил Глеб. – Без защиты…
– Сам понимаешь, протокол… все ж его императорское высочество прибывает, так что со зверем нас и на порог не пустят. Ее не пустят, потому как правила – они на то и правила, чтоб блюсти.
Анна коснулась теплой чешуи. Оставить Аргуса? Пойти одной?
Нет, нет и нет… Она согласилась, да, но не на то, чтобы одной.
