Смотрит открыто и прямо, не прячет глаз — это сбивает с толку. И бесит еще сильнее.
— Скажешь, ни причем? А кому это еще во всем отделе могло бы понадобиться? Это же ты у нас тут борец за справедливость, мать твою! И подружка у тебя журналистка, неплохое такое совпадение?
— Станислав Михайлович, но я… — прерывается практически рыком.
— Вон пошла! Уволена нахрен! И скажи спасибо, что я баб не трогаю, а то быстро забыла бы, как стучать!
— Да послушайте…
— Вон пошла, я сказал!!! — почти звериное оглушительное рычание бьет по вискам. Катя пару мгновений не двигается, судорожно кусая губы — неизменная выдержка стремительно трещит по швам. Смотрит в искаженное звериной яростью лицо подполковника и молча выходит за дверь.
В идеально-ровной спине что-то незаметно и страшно надламывается.
На работе Катя появляется только через неделю. С облегчением замечает, что кабинет практически пуст, не считая дымящего в форточку Воронова, и поспешно скидывает в первую попавшуюся коробку какие-то мелочи — ручки, карандаши, блокнот с записями, листочки с понятными только ей надписями и схемами.
Обводит взглядом кабинет и выдыхает неожиданно свободно — фанатично любящая свою работу капитан Лаврова впервые ничуть не жалеет, что придется уйти.
Подхватывает сумку, набрасывает на шею шарф и уже тянется к ручке двери, когда со спины бьет глуховатое:
— Кать, подожди. Вот, возьми
Воронов, обыденно-хмурый и какой-то растерянный, протягивает букет подмерзших тюльпанов и смотрит куда-то вбок.
— Спасибо, не стоит. Я же у вас уже не работаю. Ну, почти, — улыбается уголками губ.
— Да просто… возьми.
Катя медлит всего лишь мгновение — принимает букет и тянется к карману пальто.
— Спасибо. И передайте это своему начальнику, — на ближайший стол поверх беспорядочного скопления папок ложится миниатюрный диктофон. — Не забудьте только.
Поудобнее перехватывает букет в хрустящем целлофане и выходит в продрогшее мартовское утро, оставляя шлейф тонких прохладных духов и неуловимую недосказанность.
========== 6. Мартовским ветром ==========
...назад
Мартовский ветер за окном полощет ветви деревьев, раздирает плотную вату облаков в клочья.
У Карпова настроение более чем соответствует — тоже очень хочется что-нибудь растерзать до беспорядочно-кровавых ошметков и пустить навстречу холодному весеннему ветру. Стас чувствует себя круглым идиотом — и ощущение, надо сказать, не из приятных.
Рвет трубку телефона; пальцы в хрупкий пластик врезаются с такой силой — кажется, еще немного, и трубка пойдет трещинами. Совсем как хлипкое самообладание.
— Юра? Гарик на месте? Пусть ко мне зайдет. Да, прямо щас! Быстро, я сказал!
Осторожно устраивает трубку на рычаге и матерится в голос.
— Стас, вызывал? — запыхавшийся опер Гарик неосторожно грохает дверью — негромкий хлопок отзывается внутри оглушающей злобой.
— Ты че, урод, совсем страх потерял? — цедит Стас, пропуская риторический вопрос мимо ушей.
— Стас, ты о чем? Что-то я не...
— Пасть захлопни! — обрывает Карпов на полуслове. Топит палец в кнопке диктофона и на опера смотрит так, словно уже закидывает свежевырытую могилу комьями стылой земли.
Звенящую тишину кабинета заполняет механическое потрескивание, деловито-холодный голос Лавровой и вибрирующий, нервически-злой — самого Гарика.
— Вот сука! Все записала, — срывается.
— Сука здесь ты! — Карпов поднимается тяжело и неотвратимо; стоящий на пути стул грохает об пол. — Ты что о себе возомнил, мразь? Я тебя из такого дерьма вытащил! Гнил бы сейчас задрипанным участковым в какой-нибудь жопе мира! Это я тебя сюда взял, с Зиминой все утряс, бабок платил не меньше, чем другим, а ты меня в благодарность журналюгам слить решил? Да знаешь кто ты после этого? — И прежде, чем Гарик успевает отпрянуть, бьет — зло, метко, наотмашь; следом мертвой хваткой за воротник и затылком — в неровный бетон свежеокрашенной стены, раз, другой, третий.
Зверь внутри захлебывается яростью и кровью.
В служебном микроавтобусе накурено так, что нечем дышать; негромкий говор сливается в сплошной мерный гул.
— Стас, ну на кой черт ты ее взял, сами бы справились, бабы нам еще на задержании не хватало, — Пономаренко не слишком приязненным взглядом упирается в сидящую впереди Лаврову, сосредоточенно изучающую какие-то документы; в голосе — ни намека на дружелюбие.
— Да ладно тебе, Юрец, — миролюбиво вклинивается Воронов, — пусть покуражится девка в свой последний рабочий день, не все ж в кабинете торчать. Она все-таки опер, а не следак.
— Хорош трындеть, приехали, — обрывает увлекательную дискуссию Карпов, распахивая дверь.
Оперативники, выбравшиеся из салона, напряженно осматриваются и выглядят взбудораженно-оживленными — волки предчувствуют скорую кровь. Карпов оглядывает серые массивы заброшенных складских помещений, привычно-отрывисто отдает указания.
