Хоть я и имела в виду иное, исправлять взбудораженную мамашу своего погибшего жениха не стала. Полагаю, моей искренности она бы не оценила. Глядя на мечущуюся по комнате Ларису, я понимала, что спорить с ней не стоит. Тут нужно уходить. Осторожно и по стеночке. Саталова продолжала рассказывать о несправедливости судьбы, предательстве бывшего мужа, тяжёлой жизни. Привлекать её внимание я не решалась, хотя верёвки врезались в кожу, и спина нещадно затекла. Ко всему прочему, невероятно сильно зудел нос. Хотелось почесать его кончик ногтем.
— Он не мог сделать большей мерзости, чем затащить тебя в койку. Он осквернил память о собственном сыне. Даже сорок дней после его смерти не подождал… — женщина влажно всхлипнула и отвернулась к окну.
И вдруг я увидела Ларису настоящей. Сломленная, жалкая. Она потеряла самое ценное в жизни и обрела в моём лице единственное, что могло стать для неё опорой. По крайней мере, так она сама считала. Ведь она с сыном носилась, как с писаной торбой, не могла нарадоваться любому его успеху и старательно не замечала ни одного промаха.
Однажды, мы с Сержем приехали в их дом за городом. Парень был недоволен, я снова показалась ему недостаточно хорошо одетой. Он оставил меня в машине и ушёл, вероятно, чтобы запереться в своей комнате. Очень долго я не решалась войти в чужое жилище. Такая нелепая, глупая, обессмысленная таблетками, я сидела на сиденье в остывшем салоне и грела руки в карманах тонкой куртки. Может, кому-то это показалось бы глупым, но я никогда не была наглой и просто представить себе не могла, что могу ввалиться в дом, в который меня не позвали. Если бы меня не заметил вышедший покурить охранник, просидела бы в машине до утра. Саталов старший тогда на Сержа жутко ругался, усадив меня в кресле и укрыв пледом. А вот Лариса нашла оправдание сыну и отчитала меня.
— Ты сделала трагедию из ничего, — возмущенно выговаривала она. — Наверное, довела мальчика своими капризами, а теперь…
Слушать её всегда было пыткой. Ещё до смерти отца, до моего срыва и приёма таблеток, будущая свекровь восхищалась моим воспитанием. Несмотря на присутствие денег, меня воспитывали совсем не в стиле золотой молодёжи. Чтобы оплатить выбранную мною модель телефона, отец устроил меня курьером в свою фирму. Заплатил он, конечно, больше, чем я заработала, но в этом поступке был весь характер Вольского. У нас не было принято носить короны. Мама не бегала по салонам, не закачивала ботокс в губы, не сгоняла жир в пафосных фитнес клубах. Мой отец не рисовался машинами, поездками на острова или любовницами. Последних в его жизни вообще никогда не было. Мне повезло жить в семье, где царила и правила балом любовь. Не многие семьи могли этим похвастаться.
В выбранный институт мне удалось поступить самой, без всякой протекции. Покупка машины для меня даже не рассматривалась, и на занятия я добиралась на общественном транспорте. В нём было бы глупо рисоваться в дизайнерских шмотках, к которым я всегда оставалась равнодушной. Чаще всего в повседневной жизни я носила джинсы, смешные футболки и недорогие, но удобные кеды. В таком виде было легко затеряться в толпе студентов и не привлекать к себе ненужного излишнего внимания. Разве это не было нормальным?
Но ни Серж, ни его мама не понимали моего желания не выпячиваться и всячески попрекали меня дурным вкусом. Конечно же, только после смерти моего отца. Сейчас я отчетливо понимала, что они оба третировали меня, но до того, как я перестала пить таблетки, это не было для меня чем-то важным.
— …теперь всё будет по-другому, — вещала Лариса дрожащим голосом. Я поняла, что прослушала часть её монолога, но судя по её виду, ничего нужного там не присутствовало.
— Спасибо, — повторила я, когда пауза затянулась. — Мне бы самой не удалось сбежать…
— Знаю, детка, — покровительственно прервала меня Саталова. — Водитель Миши раньше возил меня. Сукин сын даже машину у меня отнял! — она закричала так внезапно, что я вздрогнула. Заметив это, Лариса поморщилась. — Но со слугами всегда можно договориться. Были бы деньги.
Её отношение к людям было действительно барским. Впрочем, как и всегда. Все окружающие для Саталовой были всего лишь челядью. Но сегодня я оказалась в другой лиге. Вот только в какой — понять, пока не выходило.
— Я подкупила этого громилу. Он подсыпал что-то твоему сторожевому псу, вывел тебя, вывез нас к трассе, а сам вернулся обратно. Никто и не подумает, что он как-то причастен. Всё будет выглядеть так, словно ты, дурочка, сбежала в приступе очередной глупости.
— Гениально, — признала я, холодея от осознания, что она абсолютно права. И здесь — знать бы где — меня искать не станут.
— Я так рада, что ты всё понимаешь, — умиление Ларисы выглядело гораздо страшнее её злости. Под этим змеиным взглядом я ощущала себя бабочкой на булавке. — Отчего-то я беспокоилась, что ты не захочешь принять моей помощи. Мне даже стало казаться, что вы с Мишей нашли общий язык. Вы ходили в ресторан. Я знаю. Я видела. Я была там… — она говорила всё громче, срываясь на визг.
