Это уж слишком. Можно было бы умереть со смеху, если бы не было так грустно. Сажусь на свое место и смотрю в окно: что там, на улице. Во дворе растет вековой ясень, единственное высокое дерево в городе, отсюда, из класса, не видно даже его верхушки.
Но современный педагог не хочет оставлять что-то невыясненным.
— А каково ваше мнение, дети? Правильным ли был ответ Рэзвана?
— Нет! — отвечает класс хором.
— Нет, не так, если кто-то хочет что-то сказать, поднимите руку с двумя пальцами [17].
Но никто не поднимает руку с двумя пальцами.
— В самом деле никому нечего сказать?
— Можно мне, товарищ учитель?
Горбатый. Его тоже не может терпеть наш учитель-математик, замещающий преподавателя биологии. О Горбатом ни в коем случае нельзя сказать, что он со странностями, но язычок у него острый и ядовитый.
— А почему ты не подымешь руку с двумя пальцами?
— Я вам скажу об этом позже. Во-первых, хочу ответить на ваш первый вопрос…
— Пожалуйста. Ошибся или не ошибся Рэзван?
— Ошибся, господин учитель! В том, что в Австралии есть еще другие двуногие животные. Страус, например.
— Я прошу тебя…
— Страус, который сует голову в песок.
— Прошу тебя не безобразничать. Садись!
— Я еще должен ответить на второй вопрос.
— Садись!
— Я сейчас сяду, но хочу, чтобы вы знали: из всех здесь сидящих никто не может поднять руку с двумя пальцами, так как у каждого из нас на каждой руке пять пальцев.
— Я тебя заставлю откусить все остальные!
— Нельзя. Даже каннибалы откусывают чужое мясо, а не свое.
Наш учитель биологии — что поделаешь, учителей не выбирают, как профсоюзные органы, — с возмущением говорил коллегам о своих страданиях на уроке:
— Дело не только в том, что он кретин, он оказывает дурное влияние на весь класс. Рэзван срывает мне уроки. Я вкладываю всю душу в них, а они…
Горбатый привлекал меня не совсем обычным видом — интеллигентные и лукавые глаза, выпуклый череп, длинные сухие руки, короткое деформированное туловище. Когда он замечал, что я смотрю на него с любопытством, он многозначительно клал руки с растопыренными пальцами на свой горб.
— Твоего горба не видно.
И он считал меня калекой. Калека. А я ничего не предпринимал, чтобы объясниться. Я упрямо верил, что это долг моих учителей — не впадать в заблуждение. Если они не были способны приблизиться к истине, если не могли ее познать, тем хуже для них. Чем больше я опускался в их глазах, тем больше падали и они в моих. Только все это для меня уже не имело значения. Мало-помалу я научился не делать различия между преподавателями — какие относились ко мне нормально, а какие нет. Я дошел до того, что мои настоящие реакции автоматически тормозились, когда задавались вопросы, которые мне казались провокационными или поверхностными. Но что еще страшнее — я начал терять веру в себя, а иногда, причем все чаще, задавать себе, вопрос: а может, действительно во мне есть что-то дегенеративное? И дело идет к своей фатальной развязке. Я с жадностью читал биографии людей знаменитых, но с какими-то болезненными отклонениями. Я появился на свет, когда мои родители были уже в довольно солидном возрасте. В детстве они недоедали, жили в нищете, страдали от холода и болезней — это могло отразиться на наследственности. Моя мама провела в больницах до и после моего рождения много времени и даже не смогла вскормить меня. Все это, и вместе взятое, и каждое порознь, могло бы кое-что объяснить. В те годы я чувствовал себя насекомым, запутавшимся в паутине, словно в ткани фальши и путаницы. Сомнения не покидают меня и сейчас. Я не в состоянии навести порядок в этой мысленной неразберихе.
— А чего ты ожидал от армии, Вишан?
— В первую очередь, чтобы она избавила меня от моего прошлого.
— А ты подумал, как это произойдет?
— Откуда я знаю? Может, при помощи более уплотненной программы, больших нагрузок.
— То есть программы занятий, которая не оставила бы тебе времени думать о чем-то другом? Ты надеялся забыть, кто ты, кому ты обязан появлением на свет? Ты хотел вычеркнуть из жизни годы до службы в армии?
— Что-то в этом роде.
— Ну что тебе сказать? Ты ошибся. В такой армии, как наша, ничего подобного произойти с тобой не может. Тебе надо было родиться пораньше. Даже я не застал те времена, когда служба настолько отупляла солдата. Нельзя, понимаешь?
Понимать-то я понимал, но где же выход? Мое прошлое высасывало из меня соки по ночам, как вампир кровь из своей жертвы.
— Но я думаю, что армия, которая способна защитить целую страну от посягательств захватчиков и от стихийных бедствий, может защитить одного солдата от кошмаров, преследующих его.
— Предположим, что мы могли бы заставить тебя забыть о прошлом, подобно тому, как сбрасывают с плеча ненужный груз. Кем бы ты стал? Человеком без прошлого?..
— Стал бы заново рожденным.
