Толкаемый порывами ветра то в одно плечо, то в другое, то в грудь, то в спину, я знал, что ничего другого не остается делать, кроме как покориться стихии, двигаться вперед, когда порыв настигал сзади, и пытаться удерживаться, когда ветер бил в лицо. Если бы я торопился, стремясь рассечь те невидимые воздушные волны, они бы давно уже опрокинули меня. Правда, таким образом я не мог сократить расстояние между мной и отцом, приходилось довольствоваться тем, что не терял его из виду. К тому же было любопытно узнать, куда он идет.
Вот и поле. Сила ветра была здесь еще более непредсказуемой, но не неслись над головой клочья бумаги, листы фанеры и толя, ветки, поднятый вверх пух и тряпки. И двигаться стало даже легче, так как временами попадались почти безветренные участки, как оазисы спокойствия в этой мятущейся пустыне. Но ускорил шаг и отец, к моему удивлению. Я не мог понять, откуда у отца брались силы. Он торопился увидеть своими глазами, установлены ли те злополучные соединительные муфты трубопровода оросительной системы.
Тогда, два года назад, он спрашивал инженера, который руководил строительством:
— Вы произвели пробу системы?
— А вы как думали?! — отвечал тот, оскорбленный, что ставят под сомнение его профессиональную порядочность.
— И работает? Работает? — допытывался отец не для того, чтобы получить утвердительный ответ — ясно было и так, что работает, — а скорее ради приличия.
— Эта система для того и построена, чтобы работать, — ответил инженер, рассмеявшись.
Отцу и в голову не приходило, что может быть иначе. Взяв ножницы с подноса, который держала девушка в национальном костюме, он разрезал ленточку под аплодисменты всех присутствующих. После чего поздравил всех, пожал руки каждому и сел в машину.
Тот сезон был дождливым, очень дождливым, растения страдали от избытка влаги. Начальник строительства, поджимаемый сроками, а может, стремясь быстрее получить премию, заявил, что работы завершены. На самом деле оставался какой-то пустяк — водостоки под шоссе и железной дорогой. Их можно будет сделать когда-нибудь позже в два-три дня. Но позже о них никто не вспомнил. Следующее лето тоже было дождливым. Лишь на третий год наступила засуха, пришлось запустить поливочные насосы, и произошло то, что и должно было произойти. Среди аргументов, по которым отца отстранили от работы, было и то, что он рапортовал руководству о вводе в строй ирригационной системы, которая, хотя и значилась на бумаге, на деле приносила лишь убытки…
Так мы дошли до середины орошаемого поля. Словно стремясь насладиться теплом и изобилием воды, растения росли с невероятной быстротой — капуста кольраби, кабачки, баклажаны, подсолнечник и особенно кукуруза, которая намного опередила свой вегетационный период.
Вначале казалось, что в этом океане песка мы одни — я и отец: в такую погоду, когда даже суслики не высовываются из нор, змеи прячутся под камни, птиц словно сметает с неба невидимая метла, только большая беда или призыв о помощи могут заставить человека выйти из дому.
Но в секунды безветрия, когда время от времени в сплошной мгле появлялись разрывы, на поле можно было увидеть людей — много людей от мала до велика стояли вдоль оросительных каналов, пытаясь исправить то, что разрушала буря. Было странно смотреть на этих беззащитных стариков и детей, которых не испугала стихия. Другие, менее смелые парни, девушки, женщины, старики и старухи сидели на корточках, собирая комья земли и утрамбовывая их у корней растений.
Глядя на этих людей, которые старались уберечь растения, я потерял из виду отца, меня охватило беспокойство, необъяснимый страх, как бывает с человеком, который предчувствует неизбежность большого несчастья. Сказать по правде, нечего было опасаться. Поблизости не было ни бурных потоков воды, ни рушащихся мостов, ни ям, ни поваленных деревьев или столбов. Скот, который с начала бури метался, обезумев от страха, готовый свалить любого на своем пути, давно уже нашел убежище. Движение на шоссе было прервано. Самое большее, отец мог подвернуть ногу или просто-напросто усесться на обочине, чтобы передохнуть… И тут я увидел его.
Он лежал, вытянувшись во весь рост, в какой-то неестественной позе, делая конвульсивные движения.
Кровоизлияние в мозг… Парализованные рука и нога были скрючены, рот сжат. Он изо всех сил старался перевернуться на спину, но зарывался носом в песок, покрывавший асфальт, терся об этот песок лицом, расцарапывая его в кровь.
Я оторвал его от земли и понес на себе в сторону города. Отец то принимался бормотать непонятные слова, похожие на едва различимое «нет», то прятал лицо в мою одежду.
«Он стесняется меня, — думал я, — не хочет, чтобы я видел его в таком состоянии. Он и не подозревает, что я его уже давно знал таким, так давно, что он даже не может себе представить. Слышишь, отец, я давно знаю, что ты не более чем полчеловека. Настало время узнать об этом и тебе. Без этого нельзя. Но посмотри и ты, как я расплачиваюсь за чужую вину».
